Д в у х а к т н а я п ь е с а.
А к т 1
Звучание морской волны.
П о э т: (почти шепотом)
Свет на поэта. Прозаик в тени. Поэт стоит за стойкой, прозаик сидит на стуле, когда рассказывает.
Вдали от жития в изморе,
вдали от праздности лихой
есть дом – и рядом с ним глухой
погост, где синее изморье
глядит понуро в сильном горе
на нас, томленое тоской,
ведь каждый день его немой.
В тиши измученное море
и злом, и страхом, и грехом,
лишь, в содрогании земном,
тоскливо охает волнами
и омывает тот погост
извечность под свеченьем звезд,
шумя меж Господом и нами.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Монолог.
Я вернулся на остров в один день и первым же делом помчал на то самое кладбище – проведать могилу этого поэта, почистить ее. Я знал этот погост – он находился на мысу с прекрасным видом: (смеется) мы часто водили туда девушек. Естественно, исключительно на смотровую площадку – погост и одинокая закрытая католическая церквушка стояли поодаль.
Похоронили его там наши друзья. Естественно, его не отпели.
– Мы, мой друг, поколение незаконнорожденное, я не уверен, что мы достойны отпевания, – однажды сказал мне он.
К моему приезду оказалось, что на остров приехал православный священник – миссионер. Признаться, мне потребовалось немало времени, чтобы его отыскать. Он согласился отслужить панихиду на месте, и мы поехали.
– Не самоубиенный? – спросил тогда пастырь.
– Да нет, вы что, практически мученическая.
– Мученическая? Ну-ну... И в чем же она состоит? – он сказал.
А я ему: (с печальной ухмылкой)
– У него был Дар. Божий Дар. И он не предал Его.
Пастырь тогда не совсем понял меня, да и я не до конца осознал, что сказал.
Мы стояли вдвоем (точнее – вчетвером: его дочки помогали ему читать последование панихиды): перед нами простирался нескончаемый океан, сзади нас стояла скромнейшая церковь, вокруг рассыпались по полю могилы: их было немного, совсем немного. Погост казался опустелым, однако именно здесь поэт завещал похоронить его. Вот он простирался – тот самый погост у синего изморья, о котором он писал; последнее стихотворение стало его главным пророчеством... Но знал ли он?..
(вздыхая) Тайна сия великая есть.
Священник читал последование, разлеталось пение тропарей; я же стоял поодаль и плакал. О поэте том вспомнил только я – да и я хоронил, наверное, единственного человека, которого мог назвать другом. Настоящим другом, истинным. Ибо много ли у нас друзей?
Слезы лились непроизвольно – протяжное православное пение мне впервые давило на душу. Я впервые заметил течение времени, я наконец почувствовал то, что мы называем жизнью. Разрывало сердце и то, что он так и не поразил свое одиночество, хоть и пытался всей силой это сделать; по крайней мере мне так кажется. Может, я ошибаюсь, и, даст Бог, если это так. Но, простите, кто о нем помнил? Есть ли такие? Кроме меня. Да нет таких! Многие вспомнили бы, но вычеркнули бы из памяти. (громче) Тотчас бы вычеркнули!..
Когда-то я говорил о даре и проклятье, о том, что разницы между ними не так уж и много. Хочу отметить, не отказываясь от своих слов, что в этом есть доля правды, но истина же в том, что все, что у поэта того было – это Дар Божий. Во всем – везде был Дар Божий. Вот – чему меня поэт этот в первую очередь научил. Как бы это ни звучало, но и его жизнь, и его смерть – тоже. Вроде, какой банальный вывод! Из такого сложного человека можно вычерпать только такой итог. И то он, услышав это, сказал бы «спорно» и (смеется) доказал бы тебе обратное.
– Ты знаешь, я рано умру, – сказал он мне когда-то.
– Не говори так! Зачем так говорить?
– Потому что это так!
– С чего ты взял? Пророком себя возомнил?..
Его лицо обрело полное спокойствие. Столь спокойным и смиренным я не видел его никогда. Он взял, помню, в руку пивную кружку, сделал глоток и сказал:
– Бог весть, мой друг, Бог весть.
П о э т (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
В этой жизни я был по-своему, но очень счастлив.
И, наверно, останусь — ведь, поколе скворец поет,
я, какие-то вещи небрежно словами замаслив,
под распевы цикад стану зреть свой глухой полет.
И когда окажусь, пусть у острой, но чистой кромки
и уйду — а запомнит меня хорошо лишь софа —
может быть — ведь кто знает! — полет мой в громкий
превратят мои музы — не люди! — мои слова.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Кто такой этот поэт?.. Простой человек, с которым мне довелось познакомиться достаточно давно. Простой ли он? Навряд ли. Но он всеми силами стремился быть таким. На деле – он, конечно, личность невероятно сложная, я бы сказал – уникальная. Мне довелось пить с ним несколько раз; он ненавидел виски, но очень любил пряный ром. Потом он полюбил и виски. Поэт тот показался мне человеком невероятной эрудиции, ко всему прочему – предельно открытым, посему без какой-либо застенчивости тот рассказывал мне о детстве, отрочестве и молодости; мне, скажу, быть может, нескромно, всегда удавалось развязывать язык своих собеседников; я сам, несмотря на свои огромные недостатки, обладал какой-то феноменальной долей человеческой искренности, которая, наверно, появилась в людях совсем недавно.
Когда он изрядно выпивал, он не скрывал ничего; трезвому ему все-таки была присуща какая-то осторожность. Выпивал он, конечно, не от счастливого своего существования, в его душе было много скорби и тесноты, несмотря на то, что он злое не творил. Опрометчив ли был Апостол Павел?
Боюсь, все куда сложнее.
Поэт (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
Я сижу — и открыто окно. Заполняется пухом
эта жаркая комната, в коей свеж лишь мой взгляд на вещи.
Скучный голос здесь не воспринимается ухом,
даже пух и зренье не сделают его весче.
Это лето стучит в виски — в это время виски
заменяешь вином умиления, затем — стихами.
До тебя, дивный голос любви, мне пути неблизки:
между нами — хмурь, невесомый пух — между нами.
Между нами — комнаты. И пока я теряюсь в той, где
каждый миг выделяет слёзы под давлением ветра,
будто ветер режет глаза, как стальные когти,
мои кости стенают под вечные смыслы «Федра».
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Его путь – это путь извечного остракизма. Возможно поэтому он был столь падок к пряному рому; он рассказывал мне истории, никогда не делая на этом остановок, однако в каждой этой истории чувствовалось то самое отчуждение, о котором он так боялся говорить. Почему? Сложно сказать; (секундная пауза) в частности мне, который никогда в его шкуре не был. Возможно, таким изощренным способом он закалял свою волю.
В двенадцать лет отец поэта этого уехал в тропики, на какой-от остров; в весьма далекую местность, о которой я мало что слышал и знаю. Там он и начал писать.
П о э т (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
Я помню тусклую серость морского пошива,
из которой я вышел, как Ганга, из океана.
Я помню, стоял во весь рост предо мною Шива,
а я внимал предзакатности его храма.
Я помню наречье, что лилось чудной логореей,
не резав слух вдохновляя писать русским,
и миг, не просто казавшийся лотереей,
но и ущельем, при этом довольно узким.
Я помню песок, что был как коричневый сахар,
волнистые взморья, что блеском смиренно звучали.
Съезжался народ, когда приезжал знахарь,
сказать, что все хорошо и не нужно печали.
Я помню, что знал, внимая потёкам акрила
на небе, что жизнь – то песня сеги, то скука.
Как Серафим пречистый, она шестикрыла
и, словно далекий Ганеша, – четверорука.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Я спросил его тогда:
– Вот ты мне скажи, откуда ты столько всего знаешь? Это дело времени или дело желания? У меня, вон, на чтение остается не так много.
А он и говорит:
– Главный мой секрет, мой друг (как же ему нравилось так говорить), в методике. Я читаю бегло, многое пропускаю, тем более, если это не художественная литература. Детали и частности – для истинных ценителей, ну и, конечно же, исследователей. Я – ни ценитель, ни исследователь.
– А кто ты тогда? – спросил я, практически не задумываясь.
– А никто, – с ухмылкой произнес он.
П о э т (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
Вера моя – все, и вера моя – ничто.
П р о з а и к (слыша отголосок):
Что?..
Молчание.
П о э т (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
В вихре рутины я вспомнил,
что по пути нас ведёт Бог — во имя
чего-то — словно в тумане ранней
весны ветер несёт сорванный рукой
человека, ещё зелёный лист.
Эта мысль нечасто просачивалась
в голову, лишь когда во мне
терялся — говоря языком Кьеркегора —
эстет. И вот — грядущий миг
потерян в сегодня; лист потерян
в расстоянии между почвой и озером.
А ветер, страшась воды, всё несёт
его мимо нас, мимо деревьев…
Продолжение первое
Время течет.
Храм.
Песнопения. Перекрестие.
Псалмы.
Мы тревожимся не от страха,
а от отсутствия смысла в нем.
Лист достигает воды
и вкушает последний глоток.
Продолжение второе
Смысла нет.
Все притворно.
Мой путь — лишь шорох
весеннего листа,
который ветер унёс
к воде.
И что лист?!
Он, ссохшийся,
верно принимающий смерть,
потерянный,
пропитывается влагой
все сильнее
и тонет, не касаясь дна.
Дно для него —
конец пути, но есть ли путь?
И есть ли конец?
О, лист!..
О, Бог!
В вихре рутины
я опять запамятовал,
зачем человек
срывает зелёные листья.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Его поэтические чтения стали традиционными на наших встречах. Он честно признавался, что ему некому читать свои стихи. А мне – как ни крути – все это было в радость.
К тому же поэт этот часто говорил о том, что собирается рано умирать. Он был радикален – в частности в ощущении смерти, точнее самоощущении, он словно пропускал ее через свою душу, мозг – однако эта крайность и эта категоричность тонула в той смиренности, которой он все-таки овладевал.
Прозаик в свету, поэт в тени, однако отвечает в этой самой тени.
П р о з а и к: Скажи ты боишься смерти?..
П о э т: Смотря какой.
П р о з а и к: То есть насильственной или естественной?..
П о э т: Нет-нет.
П р о з а и к: А как тогда?..
П о э т: Телесной – вряд ли...
П р о з а и к: А...
П о э т: Дело в том, что сам по себе страх смерти у меня отсутствует, поскольку я довольно-таки комфортно устроился. На данном этапе могу сказать, что нет.
П р о з а и к: А какой же боишься?
П о э т: Ну, ты знаешь о моем страхе сойти с ума.
П р о з а и к: Но разве это смерть?
П о э т: Но так я боюсь духовной смерти. Сумасшествие – это духовная смерть.
П р о з а и к: То есть...
П о э т: Ну, куда приятней умереть в постели, осознавая, что ты доныне любишь и крепко любил, нежели юродивым, в протухшем до мозга костей одиночестве.
П р о з а и к: Ты боишься умереть одиноким?
П о э т: Отчасти.
П р о з а и к: То есть – это не все?..
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
После смерти матери поэт наш то ли от ухудшавшегося невроза, то ли от сложности сознания, то ли от чего-то еще – все меньше стал доверять самому себе. Несмотря на это, он стал уверенней; он стал сильнее доверять Богу. В следующий раз мы встретились с ним на Второй Спас; я позвал его в храм на территории небольшой деревни во Владимирской области; там жили мои хорошие друзья. Они в свою очередь давно зазывали меня посетить Литургию в их церкви, однако я всегда со скептицизмом относился к этой идее, поскольку ехать было, все-таки, достаточно далеко, следовательно, мной попросту часто овладевала лень. (иронично) Каюсь!
А тут – как Божья весть – взял и поехал. И его прихватил. Он – как человек в душе очень компанейский – всегда поддерживал инициативы. А хорошие – вдвойне.
(под звуки природы) Деревня пропиталась тишиной. Практически ни души. Свежий ветер. Зной. Лес. И она – церковь. Стоящая одиноко-одиноко. В нее зайти – и понять, что такое Бог. В ней и крылось главное доказательство существования Всевышнего, как будто. Не в словах, не в стихах; именно здесь. Я ступил на пол того храма и прочувствовал то громадное количество душ, что за прошедшие два столетия здесь витали, пытаясь найти покой: молились, просили, окутывались благодатью и печалью.
Сколько в нем было силы! (задумчиво) Хотелось, ступив, никогда не отступать.
Выходят несколько певчих и поют гимн «Единородный Сыне».
Литургия отговорила. В ней было столько очарования, что мне казалось, что я давно не на Земле бренной живу, но где-то далеко, очень далеко. Поэт же наш, как всегда, был пронизан тяжелой – в положительном смысле слова – думой; посмотрев со стороны, можно бы было подумать, что он прямо-таки постигает Бога; он что-то шептал, шептал, и внове шептал.
После Литургии я спросил у него: молился ли он, ведь он молился довольно редко.
– О, нет-нет, я о своем думал.
– О своем?..
П о э т (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
В жизни – одни возни.
В окнах горит темь.
В мире – одни розни.
Это ли смерть? – Тень.
Где же Ты? Где, Боже?
Падшие все мы сколь...
Это ли смерть? – Похоже.
Что наша смерть? – Юдоль.
Комната. Очень сухо.
Всяк в этой комнате сир.
Нет в ней Господнего уха.
Что эта комната? – Мир.
Я одинок. Богородица
горестно смотрит в глаза.
Сохла душа – безводица,
где ни слезы, ни Аза.
Я одинок. До ужаса.
Все здесь – у смерти ног.
Грех в кислороде кружится.
Я ли один одинок?
Смерть воскрепленно хохочет,
стонов неся полотно.
Грех открывает очи:
мир сей – Пилат нов.
И оттого бессилен.
И оттого убог.
Мир умирает в иле.
Что есть конец? – Бог.
Все ведь вернется. Ветер,
дерево, тварь, мы.
Люди за все в ответе.
Люди страшатся? – Тьмы.
Тьмы как синонима смерти.
Смерти как сущего зла.
Тьма не во Боге, поверьте,
только – другая тьма.
Впрочем, не стоит тварей,
древ и ветров сухих.
Созданы люди во Даре.
Все остальное – их.
Жить в темноте, может?..
Так и не страшно жить.
Это ли смерть? – Тоже.
Только другая. Нить
мига в простом слове,
сказанном не зазря
внове, и внове, и внове.
В этом ли суть жития?
Я одинок. К иконе
я подхожу в слезах.
Пыль на моей ладони –
это усопший страх.
В мире немного мрачно.
Смерть порождает ток.
И вдалеке – прозрачно –
виден Конца исток.
В Слове внимая пророчествам,
вижу в окне свет.
В жизни – одно одиночество.
Это ли смерть? – Нет.
Отче, на все Твоя воля!
Если возможно, да
пусть минует недоля,
страшная чаша суда!
Бог Я, страшусь смертельно!
Смерти ли?.. – Я человек
в этом саду. Безраздельно.
Но не иду на ночлег...
Отче, Я впал в искушенье!
Отче, ведь Я же Бог?
Это ли смерти жженье
чтоб человек превозмог?
Отче, на все Твоя воля!
Если возможно, да
пусть минует недоля,
страшная чаша суда!
Страшно, и Я моленьем
сею кровавый пот,
чтоб озарить нетленьем
Дух. Ибо немощна плоть!
Отче, на все Твоя воля!
Если возможно, да
пусть минует недоля
в день Твоего Суда!..
Прозаик в свету, поэт в тени, однако отвечает в этой самой тени.
П р о з а и к: Бог?
П о э т: Угу.
П р о з а и к: Ты спятил.
П о э т: Его не я писал.
П р о з а и к: Бог?
П о э т: Именно он.
П р о з а и к: Ты действительно спятил...
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Все то, кажется, мировое одиночество, которое в нем жило, жило в нем не всегда. Он мало говорил о любви как чем-то личном; он скорее утверждал, что она способна вытащить человека из самой бездны, из самой Геены. И, наверное, в этом он был как никогда прав. Однако в его словах чувствовалась боль, притом боль постоянная, не такая острая, но постоянная, несколько приглушенная, но существующая. Тупая. Постоянно повторяя про Любовь одно и то же, поэт наш наивно радовался, но лицом, словно вновь в нем играло то чувство, словно вновь он поверил во спасение души. Но – увы. Увы – насколько мне известно – он считал себя предельно несчастным человеком, и все из-за недостатка этой самой Любви.
История его не так уж и проста.
П о э т (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
Твой голос — я его касаюсь, словно невесомости,
я его не осязаю, право, летаю в нём.
И это, скорее, вопрос не моей склонности
к идеалам, но твоей — в заурядном горении. Днём
ты — рискуя законами физики — ярче всякого,
что вокруг может вдруг возгореться ещё сильней.
Это — сила вне времени, что творится совсем инаково,
но творит — и в ночи тише звёзд творит, и больней.
В этом смысл вещей. Смыслом часто удар наносится.
То ли в спину, то ль в сердце. Скорее, в глаз.
Ведь пред глазом — банально — наша жизнь,
как стрела, проносится,
прямо в око врезаясь, и мы слепнем, дурные, враз.
Это все нюансы. Ты прости же меня за схоластику,
иногда — в забытьи — я теряю тончайшую нить
этих песен души, отрицающих всякую статику.
Лишь одно — ты, прошу, всё ж продолжи, искрясь, — говорить.
Но — тление!..
Совсем недавно смеркалось, мы говорили о лёгком.
На фоне стояло молчание, не считая противного постука.
Я смотрел по привычке в вакуум. Засвербело в лёгком,
это — не сигареты, напротив, — глоток свежего воздуха.
Брезжит новый рассвет. Я — в такси и смотрю
на потерянность ночи.
В ней так много молчания, Боже, я не помню радости
этих томных ночей, этих проклятых мной междустрочий,
Боже!… — я теряюсь в сжатости
этих сложных слов! Почему не приходит звучанье
мне на память посреди сей наваленной намети
этих вольных дорог? Этот голос!.. Молчанье.
Я устал за ответом возвращаться к своей памяти.
Пусть я помню — мы говорили, недавно смеркалось.
Ты смотрела куда-то вдаль, не видя месяца.
Этих томных ночей, этих долгих ночей радость
улетела. Смотри. Уж рассвет — в помраченье — светится.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Она умерла.
П о э т (слыша отголосок):
Что?..
Молчание.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Поэту нашему не хватало смирения и терпения: он боролся со своей торопливостью; притом он все-таки надеялся на всемирную славу в недрах своей души. Известность привлекала его – она виделась ему как лекарство от одиночества; он хотел хваления, притом даже восхваления. Спешность в попытке осмыслить мир и уйти от суеты была скорее прикрытием, каким-то... фанерным предлогом одинокого человека – на деле поэт наш, немалого достигший в вопросах собственной веры, бежал за великим творением, за новой «Божественной комедией», которую ему, конечно, не под силу было написать. И в этом крылся его демон.
Мрак. Свет выключается. Беседа голосов – низкого и высокого. Свет включается на поэте, когда говорит он.
– Восстань, пророк! И виждь, и внемли!
– О, да, я пророк! Кто достиг в моих-то летах столько, сколько я? Кто имеет столь истонченный стиль?
– Ты не гений! Живи простой жизнью. Заведи семью и спокойно пиши себе.
– Вокруг столько красоты!.. Зачем тебе эта суета?
П о э т: И вправду! Боже, от этой суеты я попросту сойду с ума!
– Тебе не нужна эта суета.
– Представь: поэма – «Божественная комедия» 21-го столетия, и «Фауст» современности, и «Бесплодная Земля» нового века?
– О, да! И будут говорить: сколь же он молод, и как хорош!
– И как талантлив!
– И как гениален!
– Ты гений! Разве кто-то может, как ты?
– Окстись же! Ты умрешь, если пойдешь по этой тропе!
– Зачем они тебе – слава и известность? Разве ты без того не стоишь ни гроша?
П о э т: Не стою!
– О, да – не стоишь!
П о э т: Я не стою ни цента – я поэт, и в этом мой человек.
– Разве ты не человек – просто человек?
П о э т: Нет – как человек я ничтожность!
– Но как же?
– О, да – ты ничтожность!
– Ты – никто!
– Но ведь ты – живая душа! Как ты не можешь стоить ничего?
П о э т: Моя душа мертва.
– Разве?
– О, да – твоя душа омертвела давно! Ты приносишь смерть всем людям, которых ты любил!
– Гениальная поэма возвратит тебя к жизни!
– Поэма! Представь: поэма – «Божественная комедия» 21-го столетия, и «Фауст» современности, и «Бесплодная Земля» нового века?
– Такие титаны!
– И ты – на одном месте!
– И они скажут: мы не верили в него, но он смог! Он – выше нас!
– И что же есть приятнее этого чувства?
– Ничто!
– Пустота?
– Окстись! Если ты примешь в себе пророка – ты умрешь!
– Найди Любовь!..
– Заведи семью!
– Заведи детей!
– Пойди на простую работу!
– Живи просто!
– Живи как пророк!
– Живи как гений! Ты достоин большего! Ты – убог, но ты гений! Тебе все простительно!
– Сколько девушек станут восхищаться тобой!
– Нет – одиночеству!
П о э т: Не нужны мне девушки – мне нужна она.
– Ты убог без поэзии. Но с поэзией – ты всечеловек!
– С искусством – ты бог!
– Окстись же! Разве ты хочешь стать богом?
– О, как хочет!
П о э т: О, как хочу!
– Но зачем же тебе становиться богом?
П о э т: Мне станет подвластно все! Я перестану страдать!
– Разве?
П о э т: О, несомненно!
– Разве не лучше – внимать течению жизни?
П о э т: Лучше...
– Лучше стать гением – безвременным гением.
– Ты хочешь бессмертия?
– Еще как хочет...
– Он хочет бессмертия в слове!
– Нет, он хочет бессмертия в глазах!
– Нет, он хочет бессмертия при жизни! Он хочет быть почтенным за бога!
– Он хочет быть сверхчеловеком!
– Он хочет быть всечеловеком!
– Он хочет быть Богочеловеком!
– Он хочет быть камнем!
– Он хочет быть прахом земным!
– Он хочет быть воздухом!..
П о э т: Может, я сам решу, кем я хочу быть?!..
– Так что же, если ты не можешь решить?
П о э т: Могу!
– Ну так решай!
– Решай же! Мирового признания и понимания ли хочешь?
– Или спокойствия души, но забвения?
– Непонимания! Как же тяжко, наверное, умирать, осознавая, что ты так и не был понят.
– А что дает слава!..
– Понимание!
– Окстись же! Окстись, что важнее Бога и Его понимания?
П о э т: А что мой Бог без Любви?
– Правильно! Суетись же! И ты добьешься всего.
– Они скажут: мы не понимали его, но отныне он выше нас!..
– О, именно! Только так!
– Они скажут: мы были глупы, но он был гением!
– Гением среди нас!
– Мы не понимали его, но он оказался выше всех.
– Заманчиво! Почто отказываться от этого?
– Почто?
Г о л о с:
Ты памятник себе воздвигнешь, и большой.
Металлов тверже, выше эмпиреев.
Ведь ты ценим Христом, как Зеведеев
смиренный Иоанн. Сверхсилы той,
кой ты владеешь, нет ни у кого.
И слава возрастет твоя, не умерщвляя
ни век твой, ни тот памятник, до рая
могущий довести – как Дара торжество!
О муза! Возгордись – как высшая из благ!
И ты не бойся славы, ибо вечна
та слава будет жить; пиши сердечно,
пока живешь, поэт, и слог твой чист и наг.
П о э т: Как же сладостно!
– Окстись же! Не предай Господа так однажды.
– Бог в Святой Простоте.
– Только Бог и решит, как тебе живать.
– И быть ли тебе величайшим.
Г о л о с:
Я памятник себе воздвиг... Уже ли?
Мне верится, что да – но Бог, быть может, мне
придет во сне и скажет:
«Неужели?
Ты памятник себе воздвиг? Вполне:
но помни ты, пиит, что воля правды
Моя покрепче меди, выше пирамид.
И Мой глагол крушит и плоть, и грады,
зане их сила гордости живит.
И только Я воздвигну памятник – запомни!
Его-то не сотрет и бурный Аквилон.
Но коль ты сам себе поставишь
памятник нескромный,
то, словно нечестивый Вавилон,
в землистый тлен весь искрошится он».
– Не верь благостным голосам – они врут.
– Не верь же искусителю – он тебя предаст.
П о э т: Замолчите же, голоса!..
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
С каждой нашей новой встречей он все больше говорил мне о детстве, о том, что ему следует все-таки поехать на остров; однако почему он этого не делал и даже примерно не планировал для меня оставалось загадкой.
– Мне надо поехать на знакомые мне места, где я когда-то сидел, мыслил, думал о грядущем и сопоставить, понимаешь, сопоставить, – говорил мне он. – Понять, как так произошло, что пошло не так... В какой момент... Когда все успело произойти... стихи, Платон, работа... Вот это вот все, понимаешь? Я не успел за своим настоящим, я жил в каком-то безвременье. Когда я успел так вожделеть славы, и почему это мне так нужно... Почему я настолько...
– Разве что-то пошло не так? – перебил его я.
Он ответил:
– Верится мне, что да.
П о э т (или человек в белой маске, иначе):
Свет на поэта. Прозаик в тени.
Я предвещаю смерть. Моё сознанье,
что, медленно извилины скрепя,
рождает понемногу завещанье,
точней — бесплотность самого себя.
Не допишу я это. Амальгаму
моих созвучий точкой не унять.
А если все же не оставлю драму,
то смысла завещанья не понять.
А драме — быть. Благословлю,
как старый
моряк, точнее — мореход её я суть.
Не нужно завещаний. Кулуары
ночных проулков не перелистнуть.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Диалог, который у нас с ним состоялся перед его отъездом, я приводить не стану. Не спрашивайте почему: насколько вы могли заметить, я рвано восстанавливаю события и наши с ним беседы. Могу сказать одно: он боялся времени, потому что понимал, что его осталось не так много. (задумчиво) С чего бы?.. Он уехал в родные палестины и обещал вернуться через несколько месяцев. Был бодр и свеж.
П о э т: (почти шёпотом)
Свет на поэта. Прозаик в тени.
Вдали от жития в изморе,
вдали от праздности лихой
есть дом – и рядом с ним глухой
погост, где синее изморье
глядит понуро в сильном горе
на нас, томленое тоской,
ведь каждый день его немой.
В тиши измученное море
и злом, и страхом, и грехом,
лишь, в содрогании земном,
тоскливо охает волнами
и омывает тот погост
извечность под свеченьем звезд,
шумя меж Господом и нами.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
За время наших последних диалогов поэт тот частенько рассказывал о своей новой поэме, которую он написал на острове. Я корил его, ибо он должен был там отдыхать.
Прозаик в свету, поэт в тени, однако отвечает в этой самой тени.
П р о з а и к: У?..
П о э т: Ты знаешь, я нашел еще два... два скрытых смысла! Ты понимаешь, там все... все предельно гениально! Поэма! Представь: поэма – «Божественная комедия» 21-го столетия, и «Фауст» современности, и «Бесплодная Земля» нового века!..
П р о з а и к: Твой голос уставший.
П о э т: Я сегодня всю ночь поэму свою изучал, всю ночь! Ты понимаешь, нет! Ты даже не понимаешь, сколько в ней глубины, отсылок, метафор.
П р о з а и к: Ты мне ее отправлял, представляю!..
П о э т: Нет! Я закладывал лишь мизерную часть того, что там есть! Там столько красот!..
П р о з а и к: Сколько ты сидишь над ее изучением?
П о э т: Полтора месяца.
П р о з а и к: Каждый день сидишь?
П о э т: Ты не понимаешь, с каждым разом я понимаю, что написанное мной все гениальнее и гениальнее! Я истый гений! Там столько всего!..
П р о з а и к: Ты б оставил все это.
П о э т: Ты что! Осталось много неразгаданного! Не поверишь. Я потерял свои записи в один день – так я чуть с ума не сошел! Начал в порыве пытаться все вспоминать! Не вспомнил все, представляешь! Где-то, что-то, как-то – запамятовал! В такое неистовство впал... Ужас. Я пытался в агонии что-то вспомнить, вспомнить до конца, точно до конца, лишь бы не потерять... Но не вспомнил все по итогу. В итоге – получил нервный срыв.
П р о з а и к: Ты с ума сошел что ли? Переставай этим заниматься!
П о э т: В том-то и дело, что сошел, скорее всего. Но мне важнее доделать то, что начал.
П р о з а и к: Что ты начал?
П о э т: Я начал подтверждать свою гениальность.
П р о з а и к (или человек в черной маске, иначе):
Свет на прозаика. Поэт в тени.
Продолжает монолог.
Наши совместные с ним товарищи (дрожащим голосом, свет пробивает и над поэтом. Поэт кричит, и с каждым криком свет над ним мигает все дольше. Свет над прозаиком остается неизменным...) сказали мне впоследствии, что поэт этот за день до смерти сказал им, что умирает; впоследствии закрылся в своей комнате и несколько часов – время от времени останавливаясь – кричал.
А я так и не смог поверить, что он все-таки проиграл тому, против чего сражался всю свою сознательную жизнь – той многой темноте, елозившей на его (и моем) веку и грозившей следующему своим черным коварством. (продолжение: крик/свет; он перекрикивает Поэта, его слова громче крика Поэта...) А если я тому поверить не смог – значит того и не случилось. И век пропащий не застигнет нас, и Христос возгорится в наших сердцах.
Поэт замолкает в свету.
П р о з а и к: (замечает поэта, ибо они оба оказываются в свету; Поэту)
Скажи же что-нибудь!..
П о э т: (Прозаику, опешив)
Я нем!..
Звучание органа.
Конец первого акта.
А к т 2
Мрачно. Еле заметный свет. Два стула, Бродский и Сократ на них — перед ними столы — и возвышающийся трон Мирового Судьи, сидящего в светлом одеянии. Рядом стоит статуя какого-то «бога», однако какого – не различить, ибо он не имеет лица. Столы пусты. Мировой Судья должен играться немного трафаретно. Бродский говорит по-своему манерно, Сократ – смиренно, но с внутренней, крайне интеллектуальной ухмылкой. Поэт, не понимая где он находится, растерянно заходит на сцену и садится сбоку на стул и наблюдает за происходящим.
М и р о в о й С у д ь я. (громко, отрывисто) Подсудимые – встаньте!
Бродский и Сократ встают.
М и р о в о й С у д ь я. Сегодня наш суд пройдет вне времени. Впрочем, это неважно.
Бродский покашливает, смотря на Сократа.
М и р о в о й С у д ь я. Подсудимый Бродский, подсудимый Сократ. Вы обвиняетесь в нарушении устоев, в том, что развращали народ своими речами; в вашем случае, Иосиф Александрович, – стихами.
Б р о д с к и й. (недоуменно) Я? Развращал. Простите, я полагаю – я занимался своим делом.
М и р о в о й С у д ь я. (напористо) Вы – тунеядец, Иосиф Александрович. У вас есть постоянная работа?
Б р о д с к и й. Я думал, что стихи – постоянная работа.
М и р о в о й С у д ь я. С каким учреждением вы связаны?..
Б р о д с к и й. Я делал переводы...
М и р о в о й С у д ь я. (вызывающе) Где? Как? Каков ваш стаж? Где ваши договоры? Простите, вы советский человек или кто?.. Каждый советский гражданин должен приносить благо своему отечеству.
Б р о д с к и й. Строительство коммунизма - это не только стояние у станка и пахота земли. Это и интеллигентный труд, который...
М и р о в о й С у д ь я. Оставьте высокие фразы!..
С о к р а т. Прошу меня простить...
М и р о в о й С у д ь я. (раздражающе) Сократ, молчи! До твоего дела мы дойдем. По закону твоего времени тебе вообще полагается смерть.
С о к р а т. Я не противлюсь добру, и перед смертью не проявлю малодушия; я с радостью приму смерть!..
М и р о в о й С у д ь я. Анит, Ликон и Мелет давно мертвы. Тебе не перед кем доказывать что-то. Только передо мной! Мы дойдем до тебя, Сократ!
С о к р а т. (вполслова, ухмыляясь) Жду!
М и р о в о й С у д ь я. Бродский, вернемся к вам.
Б р о д с к и й. (немного нервничая, т.е. разводя руками) Да.
М и р о в о й С у д ь я. Как вы думаете строить свою трудовую деятельность на будущее?
Б р о д с к и й. Желательно – писать и переводить. Если же подобное противоречит кому-то или чему-то – я устроюсь на постоянную работу, но все-таки продолжу писать стихи.
М и р о в о й С у д ь я. И как же вы столько не работали, пока все работали?
Б р о д с к и й. Писать стихи – тоже труд.
М и р о в о й С у д ь я. Почто вам они?
Б р о д с к и й. Видимо, я исполняю определенную миссию.
М и р о в о й С у д ь я. (вздыхает) Полно... Ваши обвинители – Ионин, Медведев, Лернер тоже ныне не числятся в живых.
Б р о д с к и й. (равнодушно, т.е. разводя руками) Допустим.
М и р о в о й С у д ь я. (отрывисто) Нам неинтересны эти ваши «допустим». Отвечайте суду как подобает.
Б р о д с к и й. Да.
М и р о в о й С у д ь я. Но вы же понимаете, что вы – окололитературный человек. Вам не место в поэзии. Вы отступаете от нормы.
Б р о д с к и й. (недоуменно) Я не знал, что у поэзии есть норма...
Бродский покашливает.
М и р о в о й С у д ь я. (яро) Перестаньте хамить суду!
Б р о д с к и й. Я просто искренне не понимаю, о какой норме вы говорите.
М и р о в о й С у д ь я. Вы живете в коммунистическом государстве. Где светлость грядущего? Где ваш оптимизм и рвение к достижению поставленных целей?
Б р о д с к и й. (немного вызывающе и иронично) Кем? Богом?
М и р о в о й С у д ь я. (крича [почти]) Перестаньте хамить суду! Партией!
Б р о д с к и й. (спокойно, т.е. разводя руками) Поэзия не может быть в таком роде ограниченной.
Бродский покашливает.
М и р о в о й С у д ь я. Что вы делаете для народного, государственного дела?
Б р о д с к и й. (устало) Я живу. Поймите, я стремлюсь к несколько иным целям, которые не противоречат государственному делу...
М и р о в о й С у д ь я. Каким это, например?
Б р о д с к и й. Вечности, условно.
М и р о в о й С у д ь я. (вызывающе) Почто мне ваша вечность? Вечностью поживете на пенсии, когда станете получать ваши заслуженные сто с чем-то... И то, если найдете нормальное место работы.
Б р о д с к и й. Моя работа – поэзия. Я перевожу стихи с испанского языка.
М и р о в о й С у д ь я. (встав) Ваши стихи – это прохиндейство! Они развращают молодежь своим пессимистическим индивидуализмом.
Б р о д с к и й. Но это же не делает меня окололитературным трутнем.
М и р о в о й С у д ь я. (иронично) Ионин, Медведев и Лернер поспорили бы с вами. Они – передовики нашей эпохи. Им то, наверное, лучше знать.
Б р о д с к и й. (со степенью спокойствия, поправляя очки) Почтенные литераторы имеют право на свое мнение. Но, кажется мне, что не из-за моего «несоответствия» начали травлю товарищи-литераторы...
М и р о в о й С у д ь я. Да что же вы хамите! Они, помимо прочего, сделали больше вас!
Б р о д с к и й. (со степенью спокойствия) Нисколько не хамлю. Не отрицаю.
М и р о в о й С у д ь я. (крича [почти]) Хамите!
Б р о д с к и й. Им просто неясно то, что я хочу вам донести.
М и р о в о й С у д ь я. Вы считаете свои идеи самыми умными?
Б р о д с к и й. Нисколько.
М и р о в о й С у д ь я. Быть может, стихи?
Б р о д с к и й. Нисколько.
М и р о в о й С у д ь я. Вы видите смысл служения своему отечеству в своей непомерной гордыне?
Б р о д с к и й. (устало) Нисколько. Я такого не говорил.
М и р о в о й С у д ь я. Да полно уже!..
Сократ покашливает, немного мнясь.
С о к р а т. (встав) Прошу меня простить повторно...
М и р о в о й С у д ь я. Сократ, да замолчи! Твое слово прозвучит!.. Бродский, кто причислил вас к поэтам?
Б р о д с к и й. (тоже встав) Никто... Вестимо, тот, кто и причислил меня к роду человеческому.
М и р о в о й С у д ь я. (под нос) Род человеческий... К какому учреждению вы прикреплены?
Б р о д с к и й. (сев) Поймите же, я поэт.
М и р о в о й С у д ь я. Кто вам это сказал?
Б р о д с к и й. Вестимо, Бог...
М и р о в о й С у д ь я. Вы говорите категориями старого мира.
Б р о д с к и й. (уверенно) Как считаю, так и говорю. Не умею лукавить, в особенности – в таких вопросах.
С о к р а т. Ты походишь на философа, мой друг.
Б р о д с к и й. (поправляя воротник) В наше время – истинный поэт и философ стоят подле друг друга.
С о к р а т. (что-то вспоминая, проводя ладонью по лысому участку головы) Помню, Мелет тоже называл свою деятельность поэтической. И все-таки поэты в мое время писали о мнимой красоте, не стремившись, как тот же Перикл, к истинному разуму...
Б р о д с к и й. Мелет, вестимо, да – но лет через триста начнется золотой век поэзии. И вот она уже станет воспевать истинную красоту. А подалее...
С о к р а т. (не скрывая удивления) Ты знаешь Мелета?..
М и р о в о й С у д ь я. (крича [почти]) Прекратите диалог! Вы на суде!
С о к р а т. Просим простить.
М и р о в о й С у д ь я. (с долей усталости) Бродский! Полно!.. Закончим с вами! Вы обследовались в психической больнице, не так ли?
Б р о д с к и й. (немного мнясь) Так.
М и р о в о й С у д ь я. Вы дееспособен?
Бродский покашливает.
Б р о д с к и й. Вроде.
М и р о в о й С у д ь я. Повторяюсь. Нам неинтересны эти ваши «допустим», «вроде». Отвечайте суду четко и ясно.
Б р о д с к и й. (немного нервничая, т.е. разводя руками) Мне сказали, что да.
М и р о в о й С у д ь я. (презирая) Вам сказали? Где точные документы?
Б р о д с к и й. Документы есть.
М и р о в о й С у д ь я. Где?
Б р о д с к и й. Должны быть.
М и р о в о й С у д ь я. Вы находитесь на учете в психическом диспансере?
Б р о д с к и й. (пытаясь сохранить спокойствие) Да.
М и р о в о й С у д ь я. Так, может быть, поэтому вы мыслите такими категориями и вас никто не может понять. Те же товарищи Ионин, Медведев и Лернер.
Бродский замолкает.
М и р о в о й С у д ь я. (продолжая мысль) А что вы сделали полезного для родины?
Б р о д с к и й. Я же говорю – я пишу стихи.
М и р о в о й С у д ь я. (смеясь и показывая ладонью куда-то наверх) Кому нужны ваши стихи?
Б р о д с к и й. Не знаю.
М и р о в о й С у д ь я. (пародируя) Не знаю...не знаю...
Б р о д с к и й. (уверенно) Людям, наверное. Я верю – мои стихи станут полезными, и если не сейчас, то в грядущем времени – точно.
М и р о в о й С у д ь я. (ухмыляясь) Верить – это, конечно, дело хорошее, но все-таки. А кто-то по праву оценил вас?
Б р о д с к и й. (с еле заметной нотой надрыва) Да, меня оценили – и притом выше, чем, как мне кажется, я заслуживаю.
М и р о в о й С у д ь я. И все же – многое вы, Бродский, словно надумываете. Вы приговариваетесь вновь – к принудительной медэкспертизе.
С о к р а т. Да что же вы делаете-то?..
М и р о в о й С у д ь я. Замолчи!
С о к р а т. Дайте же сказать этому юному человеку его слово. Неужели суд этого не гарантирует?
М и р о в о й С у д ь я. Бродский, вам есть что сказать?
Б р о д с к и й. Мое слово хочется обратить к вечности...
С о к р а т. (вполслова) Философ...
Б р о д с к и й. Перед тем как перейти к суду вашему, Сократ, я хочу сказать, что я знаю его исход. И как же мне больно его осознавать...
С о к р а т. (вздыхая) Я тоже его знаю, юный философ...
Б р о д с к и й. (громко) Но знайте же Сократ! Анит, Ликон и Мелет давно умерли, в сердцах наших умерли – их никто не помнит! Кто помнит никчемного Мелета и его вирши?..
М и р о в о й С у д ь я. (недовольно) Полно.
Б р о д с к и й. (сквозь голос судьи) Вечные идеи – вот в чем сила!
М и р о в о й С у д ь я. Сократ, перейдем к твоему делу. Мне нужно вынести вердикт по нему, подалее...
С о к р а т. Выносите же.
М и р о в о й С у д ь я. Ладно, перейдем к делу. Хочется напомнить, что Анит, Ликон и Мелет давно умерли. Полемизировать сегодня с тобой они не смогут.
С о к р а т. Как же жаль...
М и р о в о й С у д ь я. Но, хочу напомнить, что именно Мелет оказался инициатором вашего суда.
С о к р а т. (с нескольким напором) Почтенный Мелет имеет свои взгляды.
М и р о в о й С у д ь я. (крича [почти]) Вы понимаете, что развращаете молодежь своими разрушительными идеями! Устои богов, подобно устоям богов времен того молодого, как вы осмелились сказать, «философа», надо бы блюсти.
С о к р а т. (ухмыляясь) Но ведь не из-за этого меня привлек к суду Мелет...
М и р о в о й С у д ь я. А почему же?
Сократ смотрит на Бродского.
С о к р а т. (сквозь вздох) Зависть имев... Зависть – язва души, могущая даже умертвить...
М и р о в о й С у д ь я. Но ведь вы, Сократ, действительно...
С о к р а т. (прерывая) ...Если Вышний дает нам добро и зло, мы должны принять его со смирением. И смерть тоже.
М и р о в о й С у д ь я. Неужто ты всезнающ настолько, что считаешь свой путь философским?
С о к р а т. (ухмыляясь) Ирония в том, что я знаю лишь одно – что ничего не знаю. И чем больше я узнаю, тем больше уверяю свой разум в том, что ничего не знаю.
М и р о в о й С у д ь я. (раздражаясь) Так какой же ты философ тогда?.. Ежели ты ничего не знаешь – спрашивается, где твоя мудрость?
С о к р а т. Вы, судья, словно Мелет, придираетесь к моим словам. В этом и есть вся моя мудрость. Развернутая к Выси...
М и р о в о й С у д ь я. Мало того, что дело твое – никчемно, так ты еще и богов не почитаешь!
Бродский улыбается.
С о к р а т. (громче) Я почитаю богов! По-вашему, есть человек, который признает все гениальное, но не признает гениев?..
М и р о в о й С у д ь я. Нет.
С о к р а т. Я служу Логосу – в этом мое призвание.
М и р о в о й С у д ь я. Ты должен служить богам!
С о к р а т. (спокойно, возводя руки к выси) Но голосистое слово в моей голове – то, что всегда давало мне подсказки, великой милостью не давало мне избрать неправильный путь, – оно ли не от Бога?
М и р о в о й С у д ь я. А от какого оно бога? Ты помнишь это?
С о к р а т. Анит, Ликон и Мелет не понимали, что пытаются мне доказать, спрашивая нечто подобное. Во имя того Единого над миром.
М и р о в о й С у д ь я. (недоуменно, сжимая брови) Ты мыслишь категориями Бродского. Какое-то единое над миром... О чем ты говоришь? (смотрит на Бродского) У Бродского – свои боги и свои устои, у твоего времени – свои. Сократ, идешь ли ты тем самым наперекор?
С о к р а т. Нисколько, судья.
М и р о в о й С у д ь я. Но Бродский же идет...
Б р о д с к и й. Нисколько, судья.
М и р о в о й С у д ь я. Нет, вы идете. Вы идете против норм.
Бродский замолкает, разводя руками.
М и р о в о й С у д ь я. (едко) То-то же. Вот и молчите. Продолжим с тобой, Сократ.
С о к р а т. (Бродскому) Я вижу в тебе, юноша, моего ученика. Мне так от этого приятно, душа греется. Смотрю на тебя, как когда-то смотрел на Платона.
Б р о д с к и й. Всякий нравственный человек – ваш ученик, Сократ. В том или ином, но ученик.
М и р о в о й С у д ь я. (помахивая руками) Полно!
С о к р а т. ...Мои соперники, с которыми я пытался полемизировать, так и не смогли выйти из темной и сырой пещеры, в которой им предстояло многое увидеть... И прозреть. И познать истину.
М и р о в о й С у д ь я. О чем вы?
С о к р а т. (вполслова) Неважно...
М и р о в о й С у д ь я. И что это значит – неважно? Договаривайте! Впрочем, пойдем дальше. (задумчиво, отвлеченно) Пещера... Вы не видите истины в свете? Причем тут пещера? Какая пещера?.. (громко) Сократ, вы просто сумасшедший, от гордыни думающий, что вы – философ!
Б р о д с к и й. (словно вспоминая, смотря куда-то в сторону, ухмыляясь) Вещи и люди нас окружают. И те, и эти терзают глаз. Лучше жить в темноте.
М и р о в о й С у д ь я. Бродский, прекратите!
С о к р а т. Я спросил тогда у Мелета – верит ли он в то, что благо едино.
М и р о в о й С у д ь я. (прерывая) Сократ! Ты философствовать сюда пришел? По делу.
С о к р а т. (спокойно) Слушаю вас.
М и р о в о й С у д ь я. Вот, что, по-твоему, должно заставить суд не приговорить тебя к смерти?
С о к р а т. Время расставит, кто оказался прав. Ведь я ничего не знаю и знать не могу. Но если мое голосистое слово не остановило меня сегодня, значит так оно и должно быть.
М и р о в о й С у д ь я. Говоришь ли ты о смирении?
С о к р а т. Скорее о неподвластных мне некоторых вещах.
М и р о в о й С у д ь я. (иронично, завистливо ухмыляясь) И что же тебе неподвластно, раз ты – величайший из мудрецов?
С о к р а т. (сразу же) Вечность.
М и р о в о й С у д ь я. Но как же?
С о к р а т. Ведь чертоги моих души и разума – ограниченны. Я человек; (ухмыляясь) я, отсылаясь к Гераклиту, всегда говорил, что из людей мудрейший по сравнению с богом покажется обезьяной, и по мудрости, и по красоте, и по всему остальному.
М и р о в о й С у д ь я. Какого бога ты имеешь в виду?
С о к р а т. (сохраняя спокойствие) Я имею в виду Логос, которому я подвластен.
М и р о в о й С у д ь я. И дает ли тебе Логос бесстрашие перед ликом смерти?
С о к р а т. (встав) Лучше мужественно умереть, чем жить в позоре.
М и р о в о й С у д ь я. Ты кажешься радостным. И что же тебя так веселит?..
С о к р а т. Я ждал этого всю жизнь – всю жизнь я ищу истину и только после того, как избавлюсь от телесности своей, смогу ее узнать. Телесность мне мешает.
М и р о в о й С у д ь я. (смеясь, срывая голос) Не болен ли ты, что хочешь умереть?
С о к р а т. А вот и узнаем.
М и р о в о й С у д ь я. (восстановив серьезность) Ладно, продолжим. Ты, Сократ, имеешь последователей? Кто может оценить твою мудрость по праву?
С о к р а т. Мои ученики, я полагаю.
М и р о в о й С у д ь я. Твои ученики – замороченные тобою же юнаки.
С о к р а т. Я не могу ничему их научить, я могу только заставить их думать. Если так, то тогда – только божественный разум. Он явно выше моего. (уходя в раздумья) Действительно мудр лишь Бог, а человеку дано быть лишь только любителем мудрости – философом.
М и р о в о й С у д ь я. (прерывая) И моего?
С о к р а т. Естественно. Только если вы, судья, не бог.
М и р о в о й С у д ь я. (нервно) Ты вводишь меня в заблуждение – могу представить, как этим обольщаются другие! Ты – разрушитель устоев. Да и еще – ты ставишь себя выше меня!..
С о к р а т. (удивленно) Ни коем разом. Я лишь делаю то, что должен.
М и р о в о й С у д ь я. (словно сходя с ума) То есть, по-твоему, Сократ, сегодня ты должен умереть?
С о к р а т. Я не могу про это с уверенностью говорить.
М и р о в о й С у д ь я. (срываясь) Ты не веришь во множество богов, Сократ! За это – ты должен выпить чашу с ядом! Таков закон! Боги – святы, и ты – их не чтишь!
С о к р а т. (во всеуслышание) Я верю в богов! По-вашему, есть человек, который признает все лошадиное, но не признает лошадей?
М и р о в о й С у д ь я. Нет таковых. Но на протяжении всего суда ты говоришь о каком-то едином надмирном.
С о к р а т. Но вотще ли говорил Геродот, что Амон говорит устами Зевса, и Зевс говорит устами Амона?..
М и р о в о й С у д ь я. (прерывая) Вы прямо как Бродский. Ему говоришь-говоришь: под кем вы трудитесь?.. А он – под Богом. (нервно ухмыляясь) Какое учреждение?.. – Я поэт. У него богов – целая иерархия...
С о к р а т. ...Все одно.
М и р о в о й С у д ь я. (переключившись) Вот вы Бродский. Писали бы себе. ЦК постоянно делает заказы. Писали бы о светлом завтрашнем дне. Чем плохо?
Б р о д с к и й. (спокойно) Я так не могу.
М и р о в о й С у д ь я. Все могут – а вы не можете?..
Б р о д с к и й. Я лишь делаю то, что должен.
М и р о в о й С у д ь я. Не должны ли вы следовать политике...
Б р о д с к и й. Литература не может быть исходной политики. Литература всегда мыслит дальше. Как, впрочем, и философия.
С о к р а т. Философия искореняет страх яда.
Б р о д с к и й. (вздыхая) Я, к сожалению, не такой как вы.
М и р о в о й С у д ь я. (недовольно, срываясь) Полно! Сократ, что вы говорили о Геродоте?
С о к р а т. (повторяясь) Вотще ли говорил Геродот, что Амон говорит устами Зевса, и Зевс говорит устами Амона?..
М и р о в о й С у д ь я. (не сильно вникая) Вы пытаетесь осквернить наших богов. Вы – враг.
С о к р а т. Вы меня не слышите.
М и р о в о й С у д ь я. Я-то вас слышу.
С о к р а т. Истина одна, но вот правд много.
М и р о в о й С у д ь я. Ты ставишь под вопрос истинность наших богов?
С о к р а т. Вы меня вновь не слышите.
М и р о в о й С у д ь я. (надменно, пуще прежнего) Я-то вас прекрасно слышу.
Б р о д с к и й. (смотря в сторону) В наше время – нет понятия «боги», мир окутан единобожием.
М и р о в о й С у д ь я. (смотря на Бродского, как на глупца) Это вам так кажется. Боги есть, и они вокруг вас. Вы идете против них, оттого вы и оказались на этом суде. Вы родились в языческом пространстве.
Б р о д с к и й. Так ли? Не знаю – для меня ничего не менялось.
М и р о в о й С у д ь я. Поэтому вы здесь. Вы идете...
Б р о д с к и й. (прерывая)...Я не шел против них – они пошли против меня.
М и р о в о й С у д ь я. (крича [почти]) Бродский, вы наговариваете на себя!..
Б р о д с к и й. (сохраняя спокойствие) Я просто прямо отвечаю на ваше утверждение.
М и р о в о й С у д ь я. (срываясь) Бродский, вы играете с огнем!
С о к р а т. (Бродскому) Друг, прими это!
Б р о д с к и й. Но, Сократ, я – не философ, я не хочу умирать столь рано.
С о к р а т. Они умрут. Все. Я тоже умру. И ты умрешь.
Б р о д с к и й. (разводя руками) Но умрут ли боги?
С о к р а т. (с долей тоски) Ежели в них нет истины...
М и р о в о й С у д ь я. ...Полно! Мне надоели ваши разглагольствования!
Б р о д с к и й. (не замечая, Сократу) Нет истины в них.
С о к р а т. Значит и они подвластны тому, единому и вышнему. И не боги они вовсе. И падут они, как люди.
Б р о д с к и й. (с долей тоски) Эх! Я этого не увижу! (задумчиво) Век скоро кончится, но раньше кончусь я. И это, боюсь, не вопрос чутья; скорее – влиянье небытия на бытие.
С о к р а т. В этом и смысл! (с долей радости) Смысл человеческой жизни – в ее конечной точке. В смерти и последующей истине!.. А падение человеков-богов... Грядущие сыновья увидят!..
М и р о в о й С у д ь я. (крича [почти]) ...Я же сказал!.. Полно!
Б р о д с к и й. (не замечая, Сократу) Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно.
С о к р а т. Всякая эпоха – эпоха свершений. И «возвышенный нрав», как вы сказали, всегда презирался другими. Но оттого он и возвышенный, что направлен прямиком к Логосу, и никак не к Аиду.
Б р о д с к и й. (сквозь вздох) Так-то...
М и р о в о й С у д ь я. (прерывая) Ладно. Я устал слушать вас. Попрощайтесь друг с другом перед тем, как я оглашу приговор.
С о к р а т. (недоуменно) Но вы же уже?..
Мировой судья покашливает, потирая руки.
М и р о в о й С у д ь я. Приговор станет для вас одинаковым.
Б р о д с к и й. (прерывая, Сократу) Я несомненно прославлю вас в своей поэзии! Я прославлю ваше имя! Я, изгнанный поэт, прославлю ваше имя! (с выражением, монотонно) ...И там были бы памятники. Я бы знал имена не только бронзовых всадников, всунувших в стремена...
М и р о в о й С у д ь я. (спокойно, возмущаясь) И что за ересь вы несете?.. Бродский, лучше помолчите!
С о к р а т. На что мне слава?.. Не стоит! (очень короткая пауза) Не ради славы я искал истину, но ради своей души!..
Б р о д с к и й. Ваша слава – в ваших идеях! (в сердцах) Они оказались вековечней вашего праха. Я открою вам тайны! Да – вы стали тем, кого нельзя заменить!
С о к р а т. (обеспокоенно) А что же с тобой, юноша? Мне не знакомо твое время и его нравы – но, (светло) кажется мне, что ты тоже успел остаться непонятым.
Б р о д с к и й. Я, Сократ, подобно вам, делал свое дело. И делал его, невзирая ни на что. (с долей тоскливого скептицизма) Но жизнь – сложная вещь. Оказалось, что путь, в особенности если он несколько отличается от пути других, тернист настолько, что живешь надеждой...
С о к р а т. (поддерживающе) Юный философ! Не печалься! Разрушать душевную гармонию – самое плохое дело. По правде говоря – чем больше вокруг всеразличных зол, тем больше в тебе раскрывается благо. Это так, и это прекрасно. А чем больше в тебе раскрывается благо, чем сильнее ты ощущаешь его под воздействием окружающих зол, тем стремительней ты идешь к своему счастью. А если злочинного не станет вовсе, то как раскроется благо?.. (ухмыляется)
Б р о д с к и й. Жизнь так устроена, что то, что мы называем Злом, поистине вездесуще, хотя бы потому, что оно прикрывается личиной добра.
С о к р а т. Потому что добро – высшее благо. Не достигая высшего блага, люди часто надевают на свое истинное лицо лишь его личину.
Б р о д с к и й. И в чем же найти это благо? В поэзии?
С о к р а т. В своей же мудрости.
Б р о д с к и й. Никто не сможет стать таким же мудрым, как и вы, Сократ.
С о к р а т. (посмеиваясь) Я не мудрее глупца. А в чем вы ищете свою мудрость, юный философ?
Б р о д с к и й. (задумавшись) В самой жизни, наверное. А потом эта мудрость становится стихами. И становится мудростью куда более сильной – нет, неправильно, – красивой, ведь она становится не категорией мысли, но категорией языковой.
С о к р а т. Настолько ли важен язык?
Бродский кладет нога на ногу.
Б р о д с к и й. Я, Сократ, все-таки поэт, а не философ. Для меня высшее проявление своего короткого жития просматривается в высшей форме существования языка, который, минуя силы тяготения, стремится не вниз, к массе, но вверх – туда, где начиналось все.
С о к р а т. К Единому надмирному?
Б р о д с к и й. (продолжая) Можно сказать и так. Вы многое не увидите, Сократ. (светло) Но это многое и подтвердит вашу правоту во многих вопросах.
С о к р а т. (также светло) Значит так оно и должно быть.
Мировой судья прерывает разговор Сократа и Бродского, встав.
М и р о в о й С у д ь я. (громко) Полно! Время выносить вам, Сократ и Бродский, окончательный приговор – тот приговор, который сделает наш суд вневременным, тот приговор, который не станет измеряться категориями времени.
Б р о д с к и й. Погодите, я полагаю... (не понимая) Вы же отправили меня на психологическую экспертизу?
С о к р а т. (так же) А я с минуты на минуту выпью чашу суда и умру! (уверенно) Я сделаю это и приму свою смерть стойко и мужественно! Дайте мне попрощаться с моими учениками и семьей...
Б р о д с к и й. Мне не с кем прощаться...
С о к р а т. (светло) Конечно! Вам же еще – жить!..
М и р о в о й С у д ь я. (устало) Полно! Вам не с кем прощаться – все давно умерли.
С о к р а т. Но как я оказался здесь? Почему я – жив?
М и р о в о й С у д ь я. (не отвечая, не замечая) Бродский, скажите же что-то в свое оправдание!
Б р о д с к и й. (не понимая) Какое оправдание?
М и р о в о й С у д ь я. Почему вы выше того суда, что сейчас прошел? И что может стать оправдательным для вас?
Б р о д с к и й. Я не понимаю...
М и р о в о й С у д ь я. А здесь и не нужно понимать!..
Бродский покашливает.
Б р о д с к и й. (потирая руки) Я не ставлю свое существование выше этого суда. Он должен был произойти. (ухмыляясь) Мои боги накинулись на меня за то, что я видел в них не то, что хотел. Они ведь, самое ироничное, и сделали меня такими. Дурное, видите ли, не может произойти с дурным человеком. (уверенно) Я далеко не свят, но и не очень дурен – поэтому все это, наверное, простое течение жизни. Этот суд – воля того, кто имеет её в самом сильном её проявлении. Я верю не в богов, но в Бога. И если Бог для меня и существует, то это именно язык. Тот самый Логос.
С о к р а т. (вполслова, светло) Тот самый Логос...
Б р о д с к и й. Я ничего не прошу у Всемогущего. Я просто надеюсь, что делаю то, что Он одобряет.
М и р о в о й С у д ь я. А что, если нет?
Б р о д с к и й. (светло) поэтому я надеюсь, так как не знаю.
М и р о в о й С у д ь я. (с интересом) А что для вас эта ваша «надежда»?
Б р о д с к и й. Все.
М и р о в о й С у д ь я. Все?
Б р о д с к и й. Да, я полагаю.
М и р о в о й С у д ь я. (нервно) Опять вы с вашим «я полагаю».
Б р о д с к и й. (сквозь легкий смех) Я могу только полагать.
М и р о в о й С у д ь я. А как же жизнь?
Б р о д с к и й. А что наша жизнь, если она не имеет надежды?..
М и р о в о й С у д ь я. И что же?
Возникает небольшая пауза.
Б р о д с к и й. (тихо) Смерть...
Вновь возникает небольшая пауза.
М и р о в о й С у д ь я. Ладно, достаточно. (поворачиваясь) Сократ, скажи же теперь ты что-то в свое оправдание!
С о к р а т. Мое оправдание – моя мудрость.
М и р о в о й С у д ь я. О твоей мудрости мы слышали. Скажи теперь что-то по существу.
С о к р а т. (разворачивается к зрителям) Я, подобно юному философу, делал то, что должен был. Я всегда это знал, несмотря на то, что в жизни этой я не узнал ничего, потому что мой разум и мой дух, как бы мне этого не хотелось, не безграничны. (светло) Но, ища ту самую истину, я однажды услышал голос, говоривший мне слово, – это было не что иное, как Логос. И изо дня в день я все сильнее и сильнее ощущал то самое Единое, то самое божественное начало, я слышал, как перекликаются меж собою слова Зевса и слова Амона, как имена и названия несут по своей сути одну истину – ту истину, к которой я стремился. (ухмыляется) Устои, как бы это не звучало, могут быть неистинными. Истина выше устоев. И, тем более, выше земного суда. Я верил в единость Вышних сил и стремился всю жизнь к развитию души, к познанию и самопознанию. И я осознал, что тот, кто мудр, тот и добр, и добра и зла в мире ровно столько же, сколько мудрых и немудрых людей; что это вполне естественно – иметь добро и зло, и то, что они естественно тождественны; что человек и божественный разум взаимны – ведь изо дня в день я видел все больше божественного в себе и своего – в божественном. (короткая пауза) Единое, создав меня, избавляло меня от влияния плоти и приводило к совершенству.
М и р о в о й С у д ь я. ...Значит, твое предназначение – идти к Истине?
С о к р а т. (задумчиво) Да – ведь вместе с оным поиском зиждется мудрость.
М и р о в о й С у д ь я. И нашел ли ты их в своих богах?
С о к р а т. Нашел. (ухмыляясь, светло) Только остался непонятым.
М и р о в о й С у д ь я. И готов принять плату за эту непонятость – смерть?
С о к р а т. Да, я стремлюсь к ней. Ведь, что бы за ней не скрывалось, только так я могу узнать о своей правоте. Умереть, говоря по правде, значит одно из двух: или перестать быть чем бы то ни было, так что умерший не испытывает никакого ощущения от чего бы то ни было, или же это есть для души какой-то переход, переселение ее отсюда в другое место, если верить тому, что об этом говорят.
М и р о в о й С у д ь я. То есть тобой, как и Бродским, движет надежда?
С о к р а т. Да, если можно так сказать. Многое в этом мире ни для кого не ясно, кроме Бога.
Б р о д с к и й. (вспоминая) ...Каждый пред Богом наг. Жалок, наг и убог.
С о к р а т. В каждом из нас – Бог. Даже верится, что здесь Он тоже присутствует.
Молчание.
М и р о в о й С у д ь я. (во всеуслышание) Ну что же, граждане-подсудимые! Пришло время оглашать ваш вердикт!..
Мировой судья машет рукой и случайно задевает статую с безликим богом. Она падает и разбивается. Он не просто так махнул рукой – он потянулся снять свою личину. Весь свет – на Мирового Судью. За это время герои спешно надевают светлые одеяния – свет падает теперь и на них.
Б р о д с к и й. (светло, пуще) Боже?!..
С о к р а т. (светло, пуще) Истина?!..
Свет гаснет. За это время Бродский и Сократ пропадают. Свет появляется снова и светит на юношу, который, равно как и поэт, не понимает, где он находится. Темнота, похожая на небытие. Возможно, это своеобразное бытие, просто про это никто не знает, не все верят. Дым. Неяркий свет, который делает видимым дым. На полу лежат книги.
Звучание морской волны. Юноша должен ходить по сцене 20-30 секунд, чтобы сделать шум волн более ударным.
Ю н о ш а. (моргая, потерянно) Где я?..
Г о л о с. А ты как думаешь, юноша?..
Поэт всем видом показывает, что узнает этот голос, вполслуха говоря: Он?..
Ю н о ш а. Не знаю...
Г о л о с. А что ты знаешь?..
Ю н о ш а. (потерянно заикаясь) Мы должны с мамой дяде Афанасию петуха. Все никак не мог его занести.
Г о л о с. Иди за мной.
Ослепительный свет. Эхо и разносящийся возглас «Воскрешают немудрые!». Юноша идет за голосом. Поэт остается один, сидящий на стуле.
Звучание морской волны, долгое и протяжное.
Возглас утихает, как и звучание морской волны.
П о э т (разворачиваясь и смотря в зал): А я?..
(состояние потерянности)
Конец второго акта.
Занавес.