Тэг: поэма

Письмо поколению

...и сирот оставлял с пустыми руками. 

— Иов. 22:9 

Не оставлю вас сиротами; приду к вам.
— Ин. 14:18

Ante scriptum

1

Перед смертью,
если успею,
а — даст Бог — я успею,
первое, за что
я поблагодарю Бога, 
так это за то,
что Он дал мне силы 
протянуть тебе руку,
страждущий. 

2

Над моей суетой, 
суетливостью
Бог лишь посмеялся, 
ведь моя надежда 
оказалась 
слишком хрупкой, 
моя вера не стоила 
и мысли 
за предутренним кофе. 

Что моя вера? 
Падающая оземь, 
но остающаяся 
во взгляде или
порхающая — 
ловящая момент?
Что моя вера? 
Иисус или Антихрист? 

3

Слово или тишина, 
что из них
двух истинно?.. 
Я верю в звук,
в движение руки, 
в немоту, в крик, 
в Красоту, в мир?.. 
Я верю в человека,
который может стать ангелом. 

Я верю во Христа, 
но каков он?
Или каков он не есть?.. 
Христос мой 
Слово, или Страдание, 
или Душа?.. 
Не зло, не помысел?..
Или не до конца 
сказанное слово?.. 

Что моя вера? 
Морок или свет, 
или морок, знающий
пущий свет?.. 
Вера моя — прах
и тлен; Бог и стихи. 
Вера моя — все
и вера моя — ничто. 
Зане я — человек, 
плоть и душа. 

4

Я, как Гамлет, 
ради правды
разыгрываю пьесу 
в стиле
Бомарше 
на помостах душ. 

А ради истины — 
я ставлю
пьесу-монолог
всецелого, полного
человека. 
Без двух лет
два десятилетия. 
Из них я снуюсь
по истокам слов,
кажется,
совсем мало. 

Осталось мне,
незрячему,
им стать,
всецелым человеком. 

Я умру
в разрозненности. 

5

Стоит женщина — 
ростом метр сорок —
и держит в руках
дощечку с надписью:
«Я урод. Помогите 
кто чем может». 

На дворе 
минус двенадцать. 

Боже, что за унижение?
Боже, что за святость?

Сколько страха в глазах! 
Сколько усталого смирения!.. 

Проспект. Вечер. 
Открытый крик, но он
не слышен
грешным душам. 

Слышен лишь отголосок. 

6

…отголосок предночья…

Рояль. Шопен. То ноты — это сон.
Все растворяется в его свеченье;
слова покорствуют, и день изнеможён
в своем неудивительном стеченье.
В словах есть грань — невидная межа.
Но слышен звук, от старости хрипящий.
Не оскорбится мертвая душа,
не отвернется в вечности скорбящий.

7

О, Данте! О, Петрарка!
Dante!
Petrarca!.. 

Я читаю вас и вспоминаю,
che amavo.

Le parole sono impotenti,
ma senti, forse,
tuttavia…

Mi affliggendo molto,
a volte mi ricordo di te.
Poi — della morte.
E poi — di nuovo di ciò
che amavo.

A livello sonoro, dopo tutto,
non sono mai riuscito
a convincerti di questo
con le parole.

Le parole sono impotenti,
ma senti,
forse,
tutto il mio amore
eterno e inesorabile
attraverso queste consonanze,
Sante consonanze!

8

Как сладко ушедшее.
Как горько ушедшее.
Как оно — ушедшее, уходящее —
преходяще.
Как оно вечно в настоящем,
и настояще в вечном!
О, ушедшее!
Благослови меня увидеть
твое испаряющееся
сияние снова.

9

«…», — отвечало мне
ушедшее:
многоточием,
молчанием или
словами высшей категории —
неизвестно. Но оно —
живое — не оставалось
в стороне.

Сияло. 

10

«…», — принял я
ушедшее.
И вмиг — в миге —
услышал его паузу,
живой — живущий.

Как кратка эта пауза!
Как продолжительна она,
великая!..

И внимал ей,
и сиял.

Был.

11

А в одиннадцать?
Спать. — Завтра рано вставать!

Полусон. 5 секунд пустоты

11.2

Пустота. Ничего нет.
Её неполость — иллюзия.

11.4

Я громадный человек —
я маленький человек.
Как тягостно
я падаю
и как, о как взлетаю!.. 

Я маленький человек —
сколь же я массивен!..
О как я срываюсь ниц!..
Как тягостно
я взлетаю!.. 

Парцелляция. Слово.
Тишина —
пустота, в ней ничего нет. 

11.6

Я вышел подышать воздухом,
его не хватает.
Я — сын заплутавшего поколения,
пожирающего пустынную сухость
вместо ветра,
свежего, студёного.

Мне ли говорить о пустоте?..
Я падаю в пропасть.

В моем пустом
взгляде ренегата
остаются лишь слова.

11.8

Философия ничтожна
пред пустотой.
Можно ли взять, и вмиг
«сердце поэта» —
говоря языком Грига —
перевести в мажор?.. 

Можно — Богу.

Впрочем, философствовать
неправильно. Пускай
это делает мой вирш,
а я поживу.

11.99

Пустота —
перенасыщение частицами.
А слова —
частицы перенасыщенности.
Слова возникают из пустоты.
И пустота — из слов. 

Но где Бог?..
Как мы умудрились Его
потерять, не выходя из тела?.. 

Спёрто.
Но доныне лёгкие вдыхают
порочный воздух
насущной пыли — и слава Богу. 

Сон. 2 секунды вечности 

Почти полночь

— 11.99 

Ecce homo! — и лампада
тухнет; остатки светлой теми
превращаются в тусклый
свет, отдающий запахом
отсыревшего дома и городом,
покинутым Богом. Я ныряю
в океан страстей и в морском
сопротивлении воды слышу:
Ecce homo! — и лампада
тухнет напором воды, донья
нетверды, впереди — смерть,
а за нею — что-то, похожее
на плавное прикосновение. 

— 12
 
Дыханье,
скрежет, Величие,
тлен,
полое дерево Босха — все это
миф.
Ecce homo! — нет, весь я
не умру. 
Зловещий смех Понтия.
А я кричу ему: все это — миф!
Ecce homo! — моё дело жить. 

Лёгкий сон. 4 с четвертью созвучия 

Новый день

12.1

Я иду по кафелю метро,
как по кафелю своей гордости.
Я горд.
Впереди мужчина —
он ведёт за руку своего сына,
тот не может нормально ходить.
Я спотыкаюсь.
Мужчина поднял взгляд.
Я увидел его. 

Полный радости,
полный страдания. Радости!
В этом отце — немного моего,
и в сыне его — немного моего,
ещё не рождённого. 

Но один ли я в это верю?

12.2

Я иду по кафелю метро,
как по кафелю своей гордости.
Я горд.
А кафель сияет, но топчется
шагами суетливых. 

Впереди мужчина —
он ведёт за руку своего сына,
тот не может нормально ходить.
Я спотыкаюсь.
Мужчина поднял взгляд.
Я увидел его, поскольку
не упал и не ударился
о кафель. 

Взгляд.
Полный радости,
полный страдания. Радости!
И — слеза? Нет, показалось.
Видимо, просто сияние глаз.

А кафель топчется. 

В этом отце — немного моего,
и в сыне его — немного моего,
ещё не рождённого.

Но один ли я в это верю? 

Метро. Двери открываются. 

12.3

Я иду по кафелю метро,
как по кафелю своей гордости. 

А кафель сияет. 

И один ли я в это верю? 

12.4

Прошло много лет.
Ремонт станции. Кафель меняют. 

12.4¼

Верю, поколение!.. 

1 (13)

Завтрашний день и станет
моим письмом. 

Но что станет письмом? 

А что постскриптумом?.. 

Письмо У. Х. Одену 

После просыпания 

Мне недоступна простота шекспирова,
но я хожу то подле, то окрест.
Возьму я оттого вместо эпиграфа:
«Умрем от страха, не взойдя на крест…». 

Господин Уистен… 

Век тревоги стих, господин Уистен,
и усилился вновь путем искоренения истин.
Все в природе циклично: и варвар –
и рай – и волнение – и затем тартар.
Но. Есть одно «но» – вопрос вольности.
В самой важной части её – отглагольности.
А вопросы бога – очень одиноки,
в частности, во времена века тревоги.
 
Век новый – отчасти дитя прошлого:
жестокого, странного и немного пошлого.
Но повторений не избежать – это,
видимо, бич всего нашего белого света.
Однако воля – то, что считалось основой, –
ныне идет не от Бога, но от некой новой
инстанции, под гнетом которой мойны
в прошлом веке (и не только) вели войны.
 
Век тревоги предполагал Небо. Ноне
оно плачет в горьком, безоблачном стоне.
Жестокость. От нее, если метафизически
говорить, идет воля, – весьма по-язычески –
не привнося ничего свя́того. В ней легкость
скрывает смерть, и не просто жестокость.
Век тревоги предполагал Небо. Ныне
он заставляет людей теряться в своей же стыни. 

Человек от тревоги начал терять рассудок.
Это дальнейший шаг – не замечать суток,
теряясь, теряясь во мраке, доводя до калений
разум. Сей век – век потерянных поколений.
Бог-отец! что творится? Потеряны в тревоге
мы, при живом мире и не менее живом Боге.
Как хочется верить, что посреди повального праха
мы взойдем на крест, и не умрем от страха. 

Отдавая дань уважения, я еще слишком молод,
но меня терзает не меньше томительный холод
вех. Времени, в котором я живу. И это – 
вестимо, черта всякого неплохого поэта.
Молодость сменится чем-то. Смертью опосле:
я кончусь раньше нового века. Но, стоя возле,
провожаю тревоги век, клинками поколот –
и горд, и тих, и стар, и, конечно, молод. 

Век тревоги стих. Я вышел на помосты,
посмотреть: дом – еще – и внове – храм – погосты.
Посмотреть, вдыхая синь ввечеру, вчуже
на души, все-таки еще развернутые кнаружи.
На меня наставлен сумрак века, как у
Пастернака (только «ночь» там) – то одно по факту.
Век обязан проснуться, минуя потерянность ночи.
Эх, проснуться б чрез время в радости, Авва Отче! 

Век тревоги стих, господин Уистен,
и усилился вновь путем искоренения истин.
Все в природе циклично. И печать седьмая
ждет своего часа, веку моему внимая.
Боже вечный и Царю всякого создания,
даждь ми, Господи, в нощи сей прейти страдания.
Затвори бо Бог всех в противление,
да всех помилует и подарит прощение. 

P. S. 

Господин Уистен,
so will envelop all the orphans with Love again. 

Стансы в прозе 

Le poème est — comme prévu — unique. 

— из письма к А. А. после 

написания 13-ого станса. 

1

Время в полёте — предтеча

слов. Именно поэтому 

в это время наиболее чудесен

ленинградский — прошу

заметить — поэт. Какой —

говорить не стану. Впрочем,

его поэзия — тоже предтеча

слов. Каких? А кто его знает. 

2

Когда летишь в Северную

столицу, то не замечаешь, как

высь становится эмпиреем, 

вечер перетекает в предночье, 

заря понимает, что она — 

денница, слово — глагол, 

взгляд — искусство, поэтика. 

Да и сама столица — парадиз. 

3

Ночной город. И вот рождаются

слова, предтечей которых 

стали горние пространства 

чрез призму иллюминатора. 

Туман. Улица пуста — секунда 

беззвучна; время становится 

категорией эха моих шагов, 

которым нет равных. Редкий шум. 

4

Ночь. Вдали стоит Нева. 

До неё я дойду завтра; то есть

нас разделяют не метры, но

часы. Так решил я, человек. 

Время обретает звук через

иногда возникающие искры

натуры — как природы, так и её

нрава, глядящего исподволь.  

5

Гостиничный номер. Фигурно —

ящик, реально — укрытие от

морозящих минус шести; все же

мне нравятся теплые зимы;

я привык к московским сезонам,

которые, словно проводя

языковую реформу, вычеркивают

слова «зима», «мороз», «грех». 

6 

Однако именно ящик делает

структурными мои мысли. Так 

рождаются стансы. Вне структуры

или конечности сложно создать

нечто ограниченное точкой. 

Однако до неё хорошо, все-таки, 

дать волю потоку, словам, чувствам. 

В этом — красота вольного стиха. 

7

Le vers libre — мое последнее дитя 

из всех тех, что родило для меня

время. За каждого из них я

непрестанно благодарю Бога,

поскольку — о, каковы печаль 

и пучина, когда ты бездетен. 

Время! Никогда меня не подводило,

посмеиваясь надо мной, нищим. 

8

Мне не приходится кого-то 

превозвышать, однако le vers libre,

смелый в своей камерной

вольности, с каждым словом

в, считай, неформенной форме 

делал меня все чаще внутренне 

живым. Легким. Как шаги 

во времени, не склонном к звуку. 

9

Я вздыхал по идеалу с дивным 

женским именем. Я любил. 

Впрочем, я мало пишу про это

великое чувство. Наверное, 

потому что я его не помню; оно 

стерлось словами, коих написано

столько, сколько звезд за окном

этой нескончаемой ночью. 

10

Это ли признание? Это ли 

воздаяние воспоминанию? 

О, нет. Это крик о том, что великое

не исчезает, оно вечно:

как в мире, так и в надмирье. 

Великое не может умереть, 

оно может глушиться. Хорошей

поэзией, например. Вином. 

11

Удивительно, сколь одна ночь

может вдохнуть в твоё сердце.  

Возродит ли во мне это

чувство не менее прекрасная

Северная столица? Я чаю,

здесь запрятано множество

энигм, но запрятано ли здесь то,

что возможет свернуть горы?! 

12

Очи, сверкающие лазуритом 

в темени, голос, настолько 

тонкий и разный, что всякий эрот 

преклонился бы перед ним,

в беспамятстве, в дионисийском

неистовстве; и чувственность, о!

Та чувственность от огромной

чистоты!.. Эта ночь исключительна. 

13

На французском «белая ночь» —

бессонная ночь. Вот почему

сей город — город белых ночей. 

Белизны в здешних ночах

едва ли слог. Все остальное —

омрачающий свет, или 

ослепительный мрак. Христос. 

Я не сплю. Поражает все вокруг. 

14

Будильник с утра — ровно

тот звук, которого не доставало

ночью для полноценного

ощущения времени. Отныне

эхо шагов не громче

сонливости. Однако сны,

увиденные за два часа

дремоты, явно опережают миг. 

15

Утро вернуло город 

в привычный ритм. Такт,

в отличие от Москвы,

не переменен и крайне 

прост. Он колыхается 

промеж словом, увязшем 

в постмодерне, и материей, 

оставшейся в классицизме. 

16

Всякой материи — и зданий,

и человека; классицизм 

здесь не просто стиль, но

скорее течение минут,

стиль времени. Посему

сопряжение мороза 

и свистящего ветрового мига 

рождают строчки из Капниста. 

17

L’hermitage соответствует 

своему французскому переводу;

полнота культур заставляет

чутче разглядывать Христа. 

В этом все «уединение». 

Я — словно de Chateaubriand —

вижу отзвуки рассвета, 

восхода которого не увижу. 

18

Здесь — человек открытее. 

В нем доминирует творческое

естество. Даже самый

математически мыслящий 

местный даст мне фору. 

Здесь, в парадизе, витает 

дух гениев, и он словно живёт 

в душах людей. Я пьян. 

19

Увядают лишь только розы. 

Их душа же — снова 

расцветает в пылу чего-то

— по-простому говоря —

хорошего. Например,

в искренних словах. А шипы —

это, скорее, несовершенство

их преподнесения вслух. 

20

Безмолвие. Полёт сюда стал

предтечей слов, но я их

не встретил — как минимум —

исходящих из звука. Но глаз

увидел крайне много цвета. 

Следовательно, не о тех словах

говорило мне предвестие. 

Эх, сколь однозначны поэты!.. 

21

«Variations sur Marilou» — город

не имеет пределов и музыка 

тоже. Впрочем, град Петра

при всей своей оксидентальности

располагает к некоторой

каноничности. Монастырь 

привлекает сильнее музеев, 

музеи — в разы сильнее парков. 

22

Крыши домов. Я подумал 

про искренние чувства. Как мало

их источалось! Мир, который

я увидел здесь, как и всякий 

другой, так мало чувствует!

Его пальцы немы, пусть сердце

и функционирует. Ему далеко

до смерти. Но вектор сменён. 

23 

Повсюду, практически везде,

куда ни кинь, куда ни глянь,

повсеместно, в каждом 

взгляде, шаге, отсвете Невы 

и глаз прохожих, идущих

домой, в отель, в ресторан,

в каждом звуке, изданном

сгоряча, — символы, знаки. 

24

Вспоминается одна 

единственная картина, кою

я увидел копией; впрочем,

это совершенно не важно. 

«Крест в горах». Моя кровь 

течет потоком. Я слышу, как 

та скулит протяжным шепотом,

и пытаюсь нащупать рану. 

25

Будильник отключился сам

и не прозвенел: это — усталость

от ярма стрелок на часах. 

Слишком рано. Или — 

хронический недосып. 

Погода холоднее холодного. 

Апельсиновый сок, кофе,

а лучше — все вместе. 

26

И — что занятно о городе 

у Невы — он статичен. В нем

мало движения, что, может

и не очень славно, но посильно

для поэта. Зато есть время

подумать; да и статичность

слов не всегда плохо —

скорее, даже менее горделиво. 

27

Живопись и скульптура так 

и хлещут в воздухе, и множество

музеев тому подтверждение. 

Действительно, всякий пейзаж 

тут вне реальности, он —

единица искусства, соответствуя

Божественному замыслу. 

Он — картинен — полотно. 

28

Не хочу говорить о низинах. 

Они точат, но здесь все иначе —

все-таки принято говорить 

о высоком. Почто эта 

деконструкция? Зачем

расщеплять во имя вскрытия 

красоты?.. О низинах и так

знают. Надо говорить высоко. 

29

Высоко и просто. Это

сложно, но если преуспеть —

то достигнешь идеала.

Хотя к нему можно только 

стремиться. И как же?

Проживать. В первую 

очередь дни, во вторую —

слова. И только так. 

30 

Все это — лишь отпечаток

сетчатки, тонкого слоя 

светочувствительной ко всему

внешнему ткани, прикрепленной 

к зрительному нерву. И все же

по сетчатке узнает машина,

а человек — по голосу. 

Вот он — мой оптический голос. 

31

На стене — вариация Троицы. 

Ветхозаветная. О, как же мне

по душе именно ветхозаветные

вариации. В целом, Ветхий 

Завет сюжетнее, Новый же — 

поэтичнее. Но Авраам и Исаак 

на фоне Великой Троицы —

словно точка в завершенности. 

32

Двадцать стансов назад

я спрашивал у ночи: таит ли

сей град то, что может 

свернуть горы? То, что я видел

сегодня, превратило мой

помысел, мое желание

в низость! То, что я прожил,

явно выше, четче, светлее. 

33

Я увидел искру в другом

человеке. То, что я искал

в метафизической немоте,

оказалось вновь со мной;

однако я ощутил её, 

эту искру, чужим сердцем. 

И в этом — высшая чистота. 

И в этом — высшее чувство. 

34

Сколь просто бы я ни жил,

крайне простые люди мне

кажутся странными. 

И не с точки зрения презрения,

нет — я их просто не понимаю. 

Ведь как можно существовать, 

не желая стихов?.. Странно

живут люди; впрочем — это рок. 

35

Ex animo — мне задали 

риторический вопрос. Северная

столица скрылась в пустыре

периферии; «может, ты гений?». 

Я приехал к приятельнице 

приятеля и пять часов

прикидывался французом. 

Я не играл, но жил иную жизнь. 

36

Я — Актер? Я играю словами. 

Терминами. Частями речи. 

Я доношу эмоции. И части речи

для меня буквальны. Поскольку

вначале была Буква. Вначале

всякого признания и исповеди. 

Да, я — актер. Я играю роль,

которую на меня возложил Бог. 

37

Оттого никто и никогда

не видел и не увидит меня 

со снятой личиной. Ведь тогда —

я прах, я ничто. Моя личина —

моя душа, заведенная Богом. 

Бытие моё — драматургия. 

И в нём я — маленький актер,

а вокруг — декорации, смех. 

38

Я — гений? Ответить можно 

на все, кроме этого. И на «что

такое Бог?». Даже посмотрев

вчуже, ты не минуешь 

самооценки. Время… О, славное,

родное. Ты все расставишь,

на все ответишь. И люди, наконец,

поймут меня и мои слова. 

39

Последний день моего

нахождения здесь освящен

днём памяти Ксении Блаженной. 

И то, что я нахожусь

на её родине именно сегодня,

что-то да значит. Возможно, 

это простое напоминание —

сходить в храм, черпнуть огня. 

40

Вот и сороковой станс. Город

белых ночей оставил чувство

дикой усталости, но это —

исключительно из-за недосыпа. 

Сколькими думами внове 

окутывал меня зимний день. 

Сколько я опроверг, понял, 

и опять — в пыли — опроверг. 

41

У поэтов своя молитва и итог

её, естественно, тоже свой. 

Бумага и что-то начертанное

на ней — это, скорее, 

кардиограмма, нежели плод

сигналов разума. В этом 

итог наших молитв — и он

открыт. А сама молитва — слог. 

42 

Я стою и смотрю вдаль, 

исчезающей столице в глаза. 

Исаакиевская высота

потрясает. Всего сорок три 

метра ввысь — и виден целый

мир. Все-таки всякий новый

шаг кверху расширяет 

панораму в сетчатке. 

43

Я вошёл в дом Божий. 

На Невском их целых три,

и все — кардинально разны. 

В одном из них мне 

довелось слушать тишину. 

У неё, оказывается, есть звук. 

Людям словно не хватает 

этих святых нот. В них — Он.  

44

Последние часы — самые 

поэтичные. Не жизни —

путешествия. Всегда сложно

возвращаться из немого

звука в звук многотональный. 

В пространство, где время

умерло, а Царство Божие 

не наступило. В рутину. 

45

Город оживлён. В моих ушах

торжествует французская 

музыка, написанная за пару

десятилетий до моего

рождения. День выдался

неоднозначным. Недосып

превращает время в зигзаг. 

Моя поэма подходит к концу. 

46 

Я считаю ведение дневника

делом людей терпеливых. 

Я же — нетерпеливый, но всегда

хотевший вести записи. Отрадно,

что поэзия мне помогла

реализовать моё хотение. 

Самолет. Темь. Голова пуста —

значит, я стал чуть мудрее. 

47

Я покинул Северную столицу

с целой поэмой. С новым шагом,

новым словом, воздавшим

времени. Остается уповать,

что время воздаст ему в ответ. 

А время — это что? Это оголённые

сердца, это жизнь, которая 

по задумке Бога — игра ресниц. 

Но от имени сердца,
от имени жизни,
повторяю!
Вечная
Слава
Героям!..
– Р. Рождественский

1

Во имя павших!

Прокричим: «Помним!»

Во имя героев!

Прокричим: «Слава!»

Слава великим героям,

великим героям слава!

Во имя Родины,

Во имя Господа,

Во имя живого,

Во имя святого –

прокричим: «Слава!»

Великим героям слава!

И снова война отечественная.

С Богом!

И снова дело преемственное.

Аминь!

Знаем, знаем!

Наше дело с Богом.

Наше дело – выше всех гордынь!

Наше дело – право!

Оттого прокричим сызнова:

«Новым героям слава!»

Заточили враги воинов в могилы –

умертвили.

Вот, подлецы! Умертвили воинов!

Но поразили ли?

Души ли их истоптали?

Нет!

Не смогли в бессилии!

Не истоптали!

Не поразили!

Воинов плоть заточили,

в земные могилы.

Испепелили!

Живые, испепелили

ме́ртвых!

Но дух,

данный Господом дух

бессмертных

не опалили!

Дух,

данный Господом Дух, – нетленен!

Подвиг,

великий, всевечный подвиг – священен!

Прокричим вновь:

дух — не кровь,

данный Господом Дух, – вечен!

Бой – конечен,

и прах – конечен.

И только память – безлетна,

и подвиг бессмертных – вечен!

2

Отзвуки,

тихие отзвуки,

громкие отзвуки…

Это смерть поразили солдаты!

Аминь!

Сгинь! Беспамятство подлое!

Сгинь! Презрение памяти!

Сгинь! Предательство гордое!

Сгинь!

Помните,

люди России:

по́ духу наши,

памятью наши,

силою наши.

Помните,

люди!

Прокляните презрение памяти,

люди наши!

Смерть поразили солдаты,

волей,

стальной волей,

волей отцов,

волей дедов!

Стальной волей

поразили смерть.

Аминь!

Смерть поразили солдаты,

войны не страшась

и уповая,

живя,

не боясь,

не боясь

ничего, кроме Бога!

Ничего!

Никого!

Аминь!

Посреди руин,

посреди горести,

почивал,

почивал исполин,

оставаясь

сыном

вольности!

Почивал,

почивал исполин

посреди руин,

меж Земли и выси;

ни мысли,

ни маленькой мысли!

Сдаться!

Сдаться!

Сдаться!

Не в жизнь!

Аминь!

Посреди руин,

посреди разрухи,

почивал,

почивал гражданин

под снарядов

святые звуки!

Почивал,

почивал исполин

посреди руин,

пред дитятею.

И последним дыханием

братию благословлял!

И заклятию

предан был

до конца!

Во имя святого Отца!

Во имя великих святынь!

Аминь!

Отзвуки,

тихие отзвуки,

громкие отзвуки…

Это смерть поразили солдаты!

Аминь!

Сгинь! Беспамятство подлое!

Сгинь! Презрение памяти!

Сгинь! Предательство гордое!

Сгинь!

Помните,

люди России:

по́ духу наши,

памятью наши,

силою наши.

Помните,

люди!

Прокляните презрение памяти,

люди наши!

Ты ли души солдат

упокоила

в недрах своих,

Русь?

Ты ли, плоть их

похоронив,

сохранила их в памяти,

Русь?

Ты ли, горькая, искорёженная

краснотой,

чернотой,

Ты – и праведная, и растревоженная,

перестала

болеть немотой?

Прокричи же

душами воинов!

Прокричи на весь мир!

Прокричи!

Душами воинов,

их матерей,

их сыновей,

их дочерей!

Во имя умерших!

Во имя живых!

Излечи!

Души мёртвых,

души живущих!

Души героев,

души святых!

Сохрани!

Души сынов грядущих!

Я плачу!

Я плачу!

Плачешь ли ты, Русь?

Помнишь ли ты, Русь?

Бои,

Сражения,

Баталии,

всецелую смерть – подалее?

Плотскую смерть,

Телесную смерть!

Но дух!

Дух во Господе,

Дух во истине

остался живым!

Аминь!

Помнишь ли ты, Русь?

Ценишь ли ты, Русь?

Память,

святую память

о падших?

о старших, о младших,

Родину спасших?

Ценишь ли?

Помни,

Русь!

Цени,

Русь!

Прокляни презрение памяти,

святая Русь!

Посреди руин,

посреди пламени

почивал,

почивал исполин,

закутанный

в русском

знамени!

Словно

в плащанице,

словно в одеяле.

Исполины русские,

Исполины русские

гордо почивали!

Сном извечным,

сном предрассветным,

на Земле – скоротечным,

наверху – безлетным.

Сном – смертью:

на Земле смертью,

но жизнью вышних вершин!

Прокричим же заново,

и зычно,

и истово:

«Аминь!»

Посреди войны,

посреди руин.

Летите,

летите в рай!

Там вам место давно есть.

За мир и за честь.

И новый май.

Аминь!

3

Во имя павших!

Прокричим: «Помним!»

Во имя героев!

Прокричим: «Слава!»

Слава великим героям,

великим героям слава!

Гласом встревоженной матери

крикнем:

«Боже, помилуй!»

Святы Руси зачинатели!

Святы Руси спасители!

Гласом России страдательной

крикнем:

«Боже, помилуй!»

Святы Руси зачинатели!

Святы Руси спасители!

Со духами праведных

скончавшихся –

души Твоих сыновей!

Спаситель!

Спаситель!

Спаситель!

Упокой их в раю, Твоих сыновей!

Блаженной жизни им сохрани, Боже!

Блаженной жизни им сохрани!

Аминь!

В месте упокоения,

Господи, все святые Твои!

В месте упокоения

имеют покой.

Сыновей Твоих!

Сыновей Твоих,

стоявших за Русь горой,

упокой!

Ибо Ты Один – Боже!

Ибо Ты Один!

Аминь!

Помяни, Господи,

души усопших сыновей Твоих,

Помяни, Господи!

В сей день,

в сей час,

в сей момент

новопреставленных.

Помяни, Господи!

Лежащих средь тел окровавленных!

Почивших

в надежде воскреснуть:

в огне ли сгоревших,

от пули умерших – неважно!

Отважно почивших

в надежде воскреснуть!

Помяни, Господи!

Без покаяния!

В сей день,

в сей час,

в сей момент

новопреставленных.

Помяни, Господи!

за веру новопреставленных,

за Родину новопреставленных!

Помяни,

Господи правый!

Не стоит им славы!

Ни йоты не стоит!

Им стоит — лишь вечная жизнь!

А мы станем помнить!

А мы станем помнить

их подвиг безлетный!

Аминь!

4

В храме тихо, тихо.

Но горько поет лития.

Внемли́те,

люди!

Внемли́те сердцем!

Внемли́те душою!

Внемлю́ и я.

И сын мой внемлет,

И его – внемлет,

поколе Россия не дремлет

и почивший солдат

не дремлет!

Россия внемлет!

Поколе души героев – присны,

и в храмах поют литии,

вечен

подвиг героев!

Вечен

подвиг Отчизны!

И правы

слова мои!

Во имя павших!

Пропоем: «Помним!»

Во имя героев!

Пропоем: «Слава!»

Слава великим героям,

великим героям слава!

В храме тихо, тихо.

Но горько поет лития.

Внемли́те,

люди!

Внемли́те сердцем!

Внемли́те душою!

В ней — вечная воля житья.

Живите, люди, живите!

Стойте за мир тве́рдо!

Живите, люди, живите!

Живите во имя живых!

Живите во имя ме́ртвых!

И ежель душа

возрыдает за воина –

прошу, люди!

Живите!

Живите же за двоих!

Смертию смерть поправ,

гордо почили кмети.

Кто, Боже, в войнах прав?

Тот, кто не видит смерти?

Тот, кто жизни не видит?

Кто, Боже, в войнах прав?

Гордо почили гриди.

Смертию смерть поправ.

Дороги часто цены.

Доколе им,

воинам,

слава?..

Войны бывают священны.

Воля — нередко кровава.

Мир живет безвременьем.

Воины живут беззаветным.

Нет,

не бывать темени!

Слава героям

безлетным!

Во имя павших!

Пропоем: «Помним!»

Во имя героев!

Пропоем: «Слава!»

Слава великим героям,

великим героям слава!

В храме тихо, тихо.

Но горько поет лития.

Внемли́те,

люди!

Внемли́те сердцем!

Внемли́те душою!

Здесь красной слезою

вторит Русь-плачея.

Ох, сколько же, Русь, ты плакала!

Ох, сколько же, Русь, ты помнила!

Крепись!

Крепись!

Крепись!

Эта война – переломная.

Сменяется мир –

битвой.

Промеж них – поют литии.

Сменяется смерть –

молитвой.

Сменяется смерть –

молитвой!

Сменяется смерть –

молитвой!

Меняемся частью и мы.

Мы – прах.

А прах – конечен.

Мы – Бог.

А Бог – высок.

Подвиг великих вечен.

Стан их пускай и иссох.

Прокричим же

всем норовом русским:

«С Богом!»

Прокричим же

всем норовом русским:

«Аминь!»

Знаем, знаем!

Наше дело с Богом.

Наше дело – выше всех гордынь!

Наше дело – право!

Оттого прокричим сызнова:

«Новым героям слава!»

Patria mea mihi vita mea carior est.

– Цицерон 

Россию вызволит грядущих лет величье;
они к нам мчат стремительно, как ветер перемен.
Конец придет столетию измен,
и враг покажет истинно обличье.
Двуглавием своим стращаешь всех врагов,
о, царственный орёл, ты взором светишь ясным,
как и времёнам подлым и ненастным,
ты смотришь им в лицо спокон веков.

Глаза исколешь острым клювом мести,
за взвод лихих, несломленных солдат,
что плотью умерли, но стоя возле врат
на небесах, остались взводом чести.
И ворог прав – без Бога мы никто,
знать, в этом наша правота и наша слава.
Москва доныне светит златоглава.
Всё потому, что Бог за нами где-то высоко.

Идёт к зиме всё. Млеет томно осень.
Войска, чай, на подъеме, но борьба идёт давно,
и огненных идей веретено
ещё стремится вверх, не ниспадая оземь.
Душа скулит и заставляет выть,
солдаты – лучшие из нас, ведь за границей
идут сраженья злые вереницей,
но выбрал Век Руси грядущей гридь.

Эх! Трудный поединок днесь пылает!
Противу нас толпа нехитрых, гадких тлей!
Зачем им умерщвлять простых людей?
Им Бог воздаст, ведь истину он знает.
Противно сим мирам, когда, Россия вер
с колен вмиг поднимается, от тлена воспрядая,
восстанет от ярма Русь светлая, святая,
очистится от зла, тлетворности, химер!

О, Русь! Поныне верящая в Бога!
Прекрасней, вековечней и красивей нет тебя!
Пускай не внемлет раненая тля:
она духовно и душевно исстари небога!
Россия, разумей! Великая доднесь,
ты символ чистоты, и стати превеликой!
Не прячь же своего баского лика!
Вся правда спрятана в России, где-то здесь!..

...И только сербы не виляют от реалий.
А остальные, как илоты, вместе все,
живя не в золотой, но крепкой, знать, узде
едят лишь только то, что им и дали.
Заокеанский супротивник наш же слеп,
ему не видно то, что человечно,
и изречение его и тленно, и невечно,
и замысел его давно Земле не леп.

Солдат, драгой! Я вопию, послушай!
Безмерно я встревожен миром сложным сим!
О, Господи, прошу! Героев упаси
и награди их долей наилучшей!
Солдат, драгой! Ты ратуешь со злом
и нечистью массивной и пернатой,
жрецов своих приславшей к нам в пенаты:
с невольных паном – Запада орлом.

Могучий кметь! Архангел за спиною
незомь твой путь соделает простым.
Молись перед иконами святым!
Они излечат душу светлостью благою!
Молитве не страшны ни зимний кидь,
ни голос неприятелей дрянных, ни грозны рати.
Руси во имя! Господа для-ради
воспрянь в своих идеях, русский гридь!

Смотри вперёд, не поддаваясь мыслям,
и ныне, и в грядущем – никогда.
Всегда с тобою сердцем мы. Всегда,
молясь невинно, веруем и мыслим.
В нелёгкие минуты воскрепясь,
сдержи глас горечи, но не истлей душою,
не стань сухим, воюя за межою,
и стань сильней того, кем слыл вчерась.

При всем том положении тяжелом,
возможно, сей зимой, возможно, летом сим
венок лавров наденет Херувим
на ваши головы, при жизни с ореолом...
Раденье о России – сё ваш великий рок!
Народ гордится вами, ибо сущность ваша – иста,
велика и чиста, небренна и лучиста!
Нас ждет победа! Да! Наступит срок!

Я слышу звень: лихая рать ярится.
Бороться врукопашь с срамной ордой!
И, озарившись ратию святой,
Стоять горой, хлестая окраинца!
Незомь корят, что отродясь ты – росс!
Взойдут в лазурной выси наши зори!
Злотворный враг повержен станет вскоре,
кой, как сорняк, на русских землях взрос!

Но вражий устен плод коварен, право!
Гораздый омертвлять России вольной стать,
он склонен подсознанье изъедать,
и соблазнять на грех порочно и лукаво...
Дотлеет пошлый враг, как лживый клеветник!
признавший деньги лучшей из религий,
кой мнит, что он крамольник и толикий:
взаправду – заурядный еретик!

Изышла из России вырусь. В преисподней
горел огнём новейших лет восход.
И дерзких оказался изречений плод
гораздо полей, горче, прелей, вздорней...
И долгие года мы слышим крик Иуд,
понявших, что Россия ниже всяких выплат.
На что России ренегатов выплод?
Господь их наказал, свершив над ними суд.

Предателю не внять судьбе России:
днесь брезжит ярко Запада закат.
Тлетворный проиграет ренегат:
Возголосят народные витии!
Где ядом, речью полною тщеты
вы голосите, порицатели Отчизны?
Иудство вам дороже всякой жизни
и русской невесомой чистоты?

Нелепых глоссолаллий пустословных
невмочь издревле внять дрянной язык!
Сие – не речи, лишь нахальный зык
идей иных: как Запад – бездуховных.
Брать злотый от панов: вот это честь!
Винить того, кто Богу мил и предан,
и Бога самого за ними следом!
Но есть ли в этом правда? Знамо, несть!

Традиции раскаты вновь горланят!
О, кинь ты Русь, порочный аггел тьмы!
В нас дух великоросский. Мы
те самые, кого каноны, исцеляя, манят!
Бесславие... очистит от него нас русский Бог!
Аминь! Закончу я молитву эмпиреям,
ведь враг гнилой, тихонечко хирея,
сотлеет светлым днём, как Западный зарок!

Дамоклов меч – прекрасная из казней.
Настанет день, и будет бес казнён:
враз прах идей его зароют в чернозём
и страхи станут паче велегласней...
Зиждитель вероломности – злой дух,
Не помнящий, что высподи – паляще,
Не смог стерпеть России леденящей
Господню власть – и огнь его потух.

Наш ворог волит парадиз неисполнимый,
где мы, великороссы станем падать ниц.
Но волим мы возвидеть сонм счастливых лиц,
и оттого мы явим мир, Землею зримый.
И нам, как святороссам, нет важней Руси;
и нечего клониться перед огненной гееной –
декады миротворцы мы военной,
ведь защищаем гордо ценности свои.

Закат России внове не застигнем,
напротив, узрим русскости рассвет –
светание средь хмари, и отцвет
порочных мет, разимых русским гриднем!
Оракулы столетия сего,
мы, ересью охвачены всеместно.
И что же дальше – Богу лишь известно.
Но нам не вникнуть в помыслы Его...

Я возжелал давно, всё дабы сталось ладом,
но лишь ценой искоренения опор
жестоких искони, что душат до сих пор
народы, поколенья где-то с нами рядом...
О, лицезрим мы инфернальный век,
но чаю – святорусской время правды!
Запишем же торжественные клятвы
в скрижали великодержавных славных вех!

(комплексная редакция поэмы
«Светанье средь хмари», 08-09 октября 2023 г.)