Поэзия

Я бежал за вечностью — и не заметил молодость...

Я бежал за вечностью — и не заметил молодость.

Как зрелость незаметно пришла, не прикрыв дверь.

Я правду искал посреди суеты – и получил подлинность,

в которую, как в полуоткрытую створку, врывался зверь.


Я бежал за безмерностью – и внял лишь её отражению

темному, как конец прекрасного слога; (оно

оказалось быстрее меня). И, ко многому сожалению,

я видел в ней не форму, не имманентное, но


цель. И помчу я дальше – и не замечу старости,

не имея на руках ничего, кроме непóнятого бытия

своего, пары несказанных слов, усталости,

и, искореженного этой непóнятостью, меня.

Буревестник

Мне сказал восприемник, что я превосходный крестник.

Я бы с этим поспорил, да и пастырь, что меня крестил,

тоже. О, пропой тишиной, белогруд буревестник,

и скажи мне: каков мой крест и как мне его нести?


Я нередко полет твой зрю. Он  беспечен, не то, что воды.

В них – так много сложности, и притом совершенно немой.

Ты лети, о, лети, буревестник, не страшась непогоды,

ибо крест – он есть, и, каким бы он ни был, он мой.


Я сижу и смотрю на берег. Мне он чужд, но и как-то дорог.

И негромкий сонм бирюзово-белёсых волн

что-то шепчет мне. И глаголы полны оговорок,

и поет буревестник. И я мигом грядущим затмлён.

В продолжение

А. А.


Я слышу не скорость будня,

                                  но вящую - жил.

Все ж не зря я на свете

          (пусть чуть меньше декад двух)

                                                  жил.

Я проснулся сегодня рано,

         помню, вроде бы в пять или в шесть.

В пустоте своей комнаты,

                        внове понял я,

                                     что Бог – есть.

Сызнова канул каплей,

                    словно листок исхлестанный,
в бездну поэз,

                  вновь оказавшись на росстани

эго и Бога, то есть, ремы и Логоса,

важно, что не вполслова,

                        главное, что – вполголоса.

Росстань ведет в одну из сторон,

                                    открывая доступ

к виденью миру, то есть, отчасти

                                    задавая поступь.

Росстань в итоге станет дорогой

                               бесповоротных годов,

ведь я слышу не скорость будня,

                                    но вящую – слов. 

L’ umiltà

Io non sono nessuno e non so niente.

– Roberto Mussapi


Non ho realizzato nulla in questa vita. Perché il suo apogeo

è visibile a me ogni minuto. E di minuto in minuto è più alto.

Oh, mio Dio! Dio! Mi dispiace! Sono un orgoglioso fariseo.

E sono peccatore, perché non posso essere qualcun altro!

Ho amato, ho creduto, ho giudicato, ma ho smesso, perché

sono un uomo, ma non un Dio. Ma non un onnipotente Dio.

Sono peccatore tanto quanto quello che ho giudicato non è

e il suo peccato potrebbe non essere così grave come il mio.

Ho amato, ho creduto, stavo correndo per lo sconfinato.

Alla fine sono caduto a terra ed è stato difficile per me alzarmi.

Sono rimasto solo. Qualcosa di invisibile mi ha abbracciato

e mi ha portato sulla strada che mi ha aiutato a ritrovarmi.

Ho amato, ho creduto, ma vivevo come un vero fariseo.

Sono venuto alla confessione per far cadere l'ultimo pianto

di tristezza. Sono di fronte al prete e parlo. E inoltre mi beo

la voce piano di Gesù Cristo nella mia testa, che è accanto.

На 225-летие А. С. Пушкина

Дорогой Александр Сергеевич!

                                   Сражение за свободу,

которую вы воспевали (не ту, что вошла в моду

сейчас), почти выиграно. Как говорили святые:

Да воскреснет Бог и расточатся Его враги. Вы и


Александр Первый имели много распрей. Впрочем,

стих ваш жив, и притом настолько сильно, что очень,

ибо исполнен Духа. Более того – нередко

идеей Бога, России и жизни иной. Ветхой


России, что когда-то была, уже нет. Но голос

её, что радует, слышен. Ведь доныне колос

на поле колышется — это, вестимо, реченье

Бога, или великой жизни, или – её теченья.


Пой, великий поэт! И виждь, и внемли,

и восстань, пророк, дабы души стихом звенели,

ибо как говорил гений: всякое в мире творенье

переживет прах и избежит тленья.

Экспромт в метро

Мне больно за эти одинокие очи,

потому что пока мы спим – они ищут отчий

дом в полом пространстве, то есть

inter parietes. И жизни своей повесть

поиском строят. Они, право, чаще на́с всех

молятся Выси, и как должно – не наспех,

взглядом ризы сини целуя. И с остовом

своим иссутуленным векуют извечным островом,

где нет ни плохого, ни жгучего,

                              что вмиг изъедает нутро.

Я вижу это в глазах напротив в метро.

Развивая мысль

Е. Г.


Я, с высоты своих расплывчатых лет,

нередко твердил, что жизнь – подстрочный ответ

на чувство, однако никак не на грех,

что ветер – оттенок дыхания, но не корявый рех,

что зеркало – средство увидеть свою тень,

что воздух влияньем значительно хуже стен,

что Бог – вездесущ, и, прежде (что странно) всего,

по оному плачет плюющий от краха в Него. 

 

Рассвет за окном. Пишу я, не жалуя кресла,

пусть отдых мне чужд, и поэтому ломит чресла.

 

Я, с высоты своих расплывчатых лет,

нередко твердил, что мир созидает эстет,

что правит миром несовершенным стоик,

что, лишь разбившись о мрамор, ты станешь стоек,

что все же остался правым классик-поэт,

сказав, что смерть, как тема, рождает портрет,

что, приморившись от скопища черных мух,

взыграет на каплях росы русский дух.

 

Рассвет за окном. Как должно: свежо, искристо́.

За дверью негромко доносится скрип и стон.

 

Я, с высоты своих расплывчатых лет,

твердил: сожаленье подолгу кричит вослед,

и вирши сгорят над стихами, как встарь,

и ввек погост не умрет, но умрет цвынтарь,

и действо не терпит глаголов, частицы ж – да,

меняя наклон изъяснения; и то, что нужда

в частицах и строит то чувство – любовь.

И жизнь-то обычно стреляет не в глаз, но в бровь.

 

Рассвет за окном. Я, вроде, совсем не стар.

Но старость во юности стойко сулит мне дар.

 

Я, с высоты своих расплывчатых лет,

нередко твердил, что во многом – конца нет,

что настоящему времени важен предлог,

и то, что прошло – иное не что, как пролог

к сегодня; что я восхвалять не устану Христа,

но грех мне когда-то на век мой сожжет уста,

что вящий в основе виршей – метод,

стиха же – и метод, и чувство, и этот

мотив, тот, что лейт и ведет по дороге лирика,

как Слово (оно ведет и поэта) – клирика.

 

Рассвет за окном. И черная ткань штор

скрывает не только зарю, но и сильный шторм.

 

И сколько еще лет? Столько же, сколько мет.

Ведь время являет шаг, как Бог излучает свет,

всегда. А шаг порождает действо;

и действо лелеет ночь (пусть часто и фарисейство

сквернит и позорит её). Ведь оная 

мать мыслей, подобно лазури морей, – бездонная.

И, стоит отметить,  материя, склонная к полноте,

идет от простого к сложному – и вновь к простоте.

 

На улице – ночь. А я – все исполнен дум.

Но, dubito ergo cogito, cogito ergo sum.

L' estate

Guardo fuori dalla finestra –

non c'è nulla.

La stagione però è 

piuttosto bella.

E il sole caldo cade veloce sulla

selva, entra lento nelle foglie, nellа


crosta marrone.

Siamo in bell’estate.

Cantano gli ucceli e la ventosi.

E il silenzio completo

come un vero vate

parla e si estende nella mia città.


La vita!

La vita!

Ti ringrazerò, come una persona onesta.

Perché tu sei bella.

Però stai causando un mal di testa.

A volte, certo.

Peraltro, mi sento bene gli ultimi giorni.

Anche se recentemente erano grigi e un po’ marroni.


Sono le foglie d’autunno?

No è la voce di Dio.

Che è tranquillo, però persistente e tanto pio.

Mi sento bene gli ultimi giorni.

La sonore colomba

Mi dona lo Spirito Santo, non lasciando cadere in tomba.


La vita!

Ti ringrazerò, come un uomo onesto.

Eppure oggi darà la risposta a ciò che ieri ha chiesto.

E spesso mi struggo, ma sembra che sempre orni

Il mio secolo. 

Mi sento bene gli ultimi giorni.

Под страхом смерти

Они умрут.

Все. Я тоже умру.

–  И. Бродский

 

I.

 

В жизни – одни возни.

В окнах горит темь.

В мире – одни розни.
Это ли смерть? – Тень.

 

Где же Ты? Где, Боже?
Падшие все мы сколь...

Это ли смерть? – Похоже.

Что наша смерть? – Юдоль.

 

Комната. Очень сухо.

Всяк в этой комнате сир.

Нет в ней Господнего уха.

Что эта комната? – Мир.

 

II.

 

Я одинок. Богородица
горестно смотрит в глаза.
Сохла душа – безводица,

где ни слезы, ни Аза.

 

Я одинок. До ужаса.

Все здесь – у смерти ног.

Грех в кислороде кружится.

Я ли один одинок?

 

Смерть воскрепленно хохочет,

стонов неся полотно.

Грех открывает очи:

мир сей – Пилат нов.

 

III.

 

И оттого бессилен.
И оттого убог.

Мир умирает в иле.

Что есть конец? – Бог.

 

Все ведь вернется. Ветер,

дерево, тварь, мы.

Люди за все в ответе.

Люди страшатся? – Тьмы.

 

Тьма есть синоним смерти.

Смерть есть синоним зла.

Есть лишь одно (поверьте!),

что не во Боге.Тьма.

 

IV.

 

Впрочем, не стоит тварей,
древ и ветров сухих.

Созданы люди во Даре.

Все остальное – их.

 

Жить в темноте, может?..
Так и не страшно жить.

Это ли смерть? – Тоже.

Только другая. Нить

 

мига в простом слове,
сказанном не зазря
внове, и внове, и внове.

В этом ли суть жития?
 

V.

 

Я одинок. К иконе

я подхожу в слезах.

Пыль на моей ладони

это усопший страх.

 

В мире немного мрачно.

Смерть порождает ток.

И вдалеке – прозрачно –

виден Конца исток.

 

В Слове внимая пророчествам,

вижу в окне свет.

В жизни – одно одиночество.
Это ли смерть? – Нет.

 

P.S.

 

VI.

 

Отче, на все Твоя воля!

Если возможно, да
пусть минует недоля,

страшная чаша суда!

 

Бог я, страшусь смертельно!
Смерти ли?.. – Я человек
в этом саду. Безраздельно.

Но не иду на ночлег...

 

Отче, я впал в искушенье!

Отче, ведь я же Бог?

Это ли смерти жженье

чтоб человек превозмог?

 

VII.

 

Отче, на все Твоя воля!

Если возможно, да
пусть минует недоля,

страшная чаша суда!

 

Страшно, и Я моленьем

сею кровавый пот,

чтоб озарить нетленьем

Дух. Ибо немощна плоть!

 

Отче, на все Твоя воля!

Если возможно, да
пусть минует недоля

в день Твоего Суда!..


1. Поэт


Мое пророчество оказалось слепым,

и голос мой оказался немым.

И чем точнее я видел будущее,

тем сильнее мне закрывало очи безвестное отрицание,

тем чаще мой голос говорил правду,

тем сильнее он, пустой, неслышный, отражался,

и да – я говорил, как в самых кошмарных снах,

ведь когда голос для других – лишь его эхо, шум,

для говорящего – это речь, то есть точное видение.

Язык, то есть связанные слова,

стучащие по земле, поломанные, неуслышанные,

как твоя тень, ясная и яркая, что сияет

и предстает пред другими туманным взором

и часто ослепительным, если ты предстанешь не тенью,

                                                        но женщиной.

Мое пророчество оказалось слепым существом,

и слово мое оказалось глухим.


2. Кассандра


Дверь дворца. Статуя Аполлона.

Судно только пришвартовалось, и на краю

                                                дворца Агамемнона 

я вижу лик вернувшегося царя,

который сделал меня невольницей,

меня, красивейшую из дочерей Приама;

они думают, что я – ласточка,

ведь я – чужда их языку, как оная,

внезапно прилетевшая из заморья;

и во дворце, зловонном от крови и смерти,

в опьяняющей багряности драгоценных ковров,

кои царица протягивает вернувшемуся царю,

весь пурпур, извлекшийся из моллюсков со дна

кровоточащего моря; я чувствую смерть,

Хор благоговеет предо мной и вопрошает

о руинах и разрушении моей Трои,

которые я, притом, предсказала,

словно все могло и не сбыться,

и голос вырывался из моего горла тщетно!..

– Они знают, что ты – пророк, – говорил Хор,

но они понимают, что живут в мире,

что не нуждается в пророках и не доверяет им:

теперь я вижу мраморную ванную комнату, куда входит

                                                         Агамемнон,

и кровопролитие его рассеченного тела, рассеченного ею,

неверною женой, которая, воссоединилась

в своей постели с Эгисфом, пока её царь покорял Трою,

уничтожая тех, кто со мной одной крови;

я чувствую, что он поразит его, и потом смерть коснется меня,

виновную в собственном порабощении.

Долой повязки эти и мантию,

вниз, на землю, на эту землю, пропитанную кровью;

и на две части разломан жезл,

как бы мне хотелось, чтобы это было мое проклятое тело,

наказанное Аполлоном за мой отказ ему,

наказанное неверием людей в ту правду, которую я говорю...

Однако все сбывается, когда я предсказываю,

царь на колеснице сомневается в миге, сам того не зная,

потом он спустится... вот, спускается, попирая пурпурные ковры,

попирая тело окровавленного моря,

вот я, не имея ни одежды, ни жезла,

безо всяких оракулов, говорю сама с собой

в час, предшествующий моей смерти.

 

Мое пророчество оказалось слепым,

людской жребий оказался тайной,

счастье – лишь мечтой тени.

И если придет несчастье – даже эта мечта исчезнет

движением влажного полотенца по картине.

Они говорили, что я – словно соловей,

кой никогда не сыт криками и извечно поет

и плачет всю свою жизнь в лесу зол.

Сами того не зная, они насмехались надо мной,

ведь даже соловей счастливее меня!

Боги наделили его тело крыльями,

подарив ему сладкую жизнь даже во плаче.

А мне остается он – голос, неуслышанный и разбитый,

и вместе с ним – видение надвигающегося будущего,

неслышное и слепое в настоящем.

В моих глазах нет тени мечты,

но есть видение непрекращающегося порицания.


Перевёл Михаил Белокаменский

(из цикла «Смерть придёт, у неё будут твои глаза...»)


Смерть придет и посмотрит

                       твоими глазами;

та смерть, что сопровождает нас

с утра до вечера, неусыпная,

глухая, как старый укор совести

или нелепый порок. Твои глаза

будут тщетным словом,

немым выкриком, безмолвием.

Такими ты видишь их каждое утро,

глядя на свое отражение

в зеркале. О, дорогое чаяние,

в тот день и мы узнаем,

что ты – жизнь, и ты – ничто.

Для всех смерть имеет взгляд;

смерть придет и посмотрит

                       твоими глазами.

Будет это, как раздразнить порок,

видеть вновь мертвое лицо

в зеркале, слушать сомкнутые уста.

Мы сойдем в водоворот безмолвными.


Перевёл Михаил Белокаменский

Мы уже слышали её пришествие

под августовским ветром,

под проливными и плачущими

сентябрьскими дождями.

И дрожь пронеслась по земле,

коя теперь, оголенная и печальная,

встречает потерянное солнце...

Теперь, когда оно минует и падает ниц

этой осенью, наступающей

с несказанной вялостью,

лучшее время нашей жизни

протяжно прощается с нами...


Перевёл Михаил Белокаменский

(из цикла «Смерть придёт, у неё будут твои глаза...»)


Также ты – холм,

и дорога из камней,

и игра в камышах.

И тебе знаком виноградник,

кой в ночи

безмолвствует.

Ты не говоришь слов.

Есть земля, коя молчит,

и она – не твоя.

Есть тишина, коя царит

на растениях и холмах.

Есть воды и поле.

Ты – закрытая тишина,

которая не отступает.

Ты – уста

и черные очи. Ты – тот виноградник.

Это земля, которая

ждет и не говорит ни слова.

Дни прошли

под пылающей высью.

Ты играла с облаками.

Это плохая земля,

чело твое знает сие.

И это – тоже виноградник.

Ты вновь найдешь

и облака, и камыши, и голоса,

как тень луны.

Ты вновь найдешь

слова за пределами короткой

и ночной жизни игр,

за пределами яркого детства.

Будет приятно промолчать.

Ты – земля и виноградник.

Горячая тишина

сожжет поле,

как костры – вечер.


Перевёл Михаил Белокаменский

(из цикла «Смерть придёт, у неё будут твои глаза...»)



Ты земля и смерть.

Твоя погода – темнота

и тишина. Ничто

не живет так далеко от зари,

как ты.

Когда ты кажешься

возрождающей,

ты оказываешься
лишь

мучением,

кое в твоих глазах

и в твоей крови, но

ты не чувствуешь этого...

Живи, как камень,

как твердая земля.

Оплетают тебя 

мечты,

рыдающие движения,
кои ты не замечаешь. Боль,
как вода в озере,

трепещет и окружает тебя.

Это круги на воде.

Ты позволяешь им исчезнуть.

Ты  земля и смерть...


Перевёл Михаил Белокаменский

(из цикла «Смерть придёт, у неё будут твои глаза...»)


Исток зари
дышит твоими устами

в конце пустых улиц.

Сереют от света глаза –

нежные капли зари

на темных холмах...

Твой шаг и твое дыханье,
как ветер зари,
окутывают дома.

Город содрогается.

Аромат источают камни,

ты же – жизнь и возрождение,

звезда, затерянная

в свете зари,

скрипе ветерка,
тепле, дыханье...
Опочила ночь.

Ты – свет и утро.


Перевёл Михаил Белокаменский

Ne quitte pas la pièce, ne te trompe pas.
As-tu besoin du «Solntse» si tu fume du «Shipka»?
Tout n'a pas de sens, surtout le cri de félicité.
Va seulement au lavabo et reviens vite, sans delai.

Oh, ne quitte pas la pièce, n'allume pas le moteur.
Parce que l'espace est fait d'un couloir, par un compteur
il se termine. Et si la vivante tendreté
entrera, en ouvrant la bouche, chasse-la sans la déshabiller.

Ne quitte pas la pièce; imagine, que tu t'sens mal à l'aise:
quoi de plus excitant d'un mur et d'une chaise?
Pourquoi partir de la place, où l'on revient la nuit,
le même, que tu était, et d'autant plus rabougri?

Oh, ne quitte pas la pièce. Attrape la bossanova, danse
en manteau sur corps nu, en chaussures, en cadence.
Le couloir sent le chou et l'onguent de ski.
Tu as écrit beacoup de lettres; une autre sera inutile.

Ne quitte pas la pièce. Oh, laisse juste la chambre
deviner à quoi tu ressemble. En effet, incognito ergo sum,
comme le remarque dans les cœurs la substance.
Ne quitte pas la pièce! Eh bien, on est pas en France.

Ne sois pas idiot! Sois ce que les autres n'étaient pas.
Ne quitte pas la pièce! Donne aux meubles le vouloir!
Fusionne ton visage avec du papier peint. Barricade-toi
contre l'chronos, l'espace, l'eros, la race, le virus avec un armoire.


Перевод Михаила Озеровского

Les pénombres sifflent dans le désert.
L'océan et les prés...
Qui calmera dans une ville étrangère
La douleur de mes plaies?..


Je regarde en avant, sur le sombre crucifix,
Parmi les chemins —


Où étend ses bras tristes et décrépits
Le bon Dieu défunt...


Перевод Михаила Озеровского

Encore un songe, charmant et velouté,
Qui, avec l'aide du bon, me rend très ivre.
Un beau regard m'appelle en secret,
Et son sourire affectueux m'attire.


Je le sais bien: ce songe me trompera
Dès le premier éclat de la journée,
Mais tant que la journée chagrine viendra,
Trompe-moi, en souriant, mon songe aimé!


Перевод Михаила Озеровского

Je ne vais pas détruire ton âme:

Elle est rugueuse et marine,
Ton âme est montagneuse. Elle a
Un aromat d'une mandarine...

Tu es incomparable, unique,
Et, surement, tu es exquise.
Tu es une glace magnifique
Avec les roses vivantes du Christ.


Перевод Михаила Озеровского

Рассылка