Письмо поколению

...и сирот оставлял с пустыми руками. 

— Иов. 22:9 

Не оставлю вас сиротами; приду к вам.
— Ин. 14:18

Ante scriptum

1

Перед смертью,
если успею,
а — даст Бог — я успею,
первое, за что
я поблагодарю Бога, 
так это за то,
что Он дал мне силы 
протянуть тебе руку,
страждущий. 

2

Над моей суетой, 
суетливостью
Бог лишь посмеялся, 
ведь моя надежда 
оказалась 
слишком хрупкой, 
моя вера не стоила 
и мысли 
за предутренним кофе. 

Что моя вера? 
Падающая оземь, 
но остающаяся 
во взгляде или
порхающая — 
ловящая момент?
Что моя вера? 
Иисус или Антихрист? 

3

Слово или тишина, 
что из них
двух истинно?.. 
Я верю в звук,
в движение руки, 
в немоту, в крик, 
в Красоту, в мир?.. 
Я верю в человека,
который может стать ангелом. 

Я верю во Христа, 
но каков он?
Или каков он не есть?.. 
Христос мой 
Слово, или Страдание, 
или Душа?.. 
Не зло, не помысел?..
Или не до конца 
сказанное слово?.. 

Что моя вера? 
Морок или свет, 
или морок, знающий
пущий свет?.. 
Вера моя — прах
и тлен; Бог и стихи. 
Вера моя — все
и вера моя — ничто. 
Зане я — человек, 
плоть и душа. 

4

Я, как Гамлет, 
ради правды
разыгрываю пьесу 
в стиле
Бомарше 
на помостах душ. 

А ради истины — 
я ставлю
пьесу-монолог
всецелого, полного
человека. 
Без двух лет
два десятилетия. 
Из них я снуюсь
по истокам слов,
кажется,
совсем мало. 

Осталось мне,
незрячему,
им стать,
всецелым человеком. 

Я умру
в разрозненности. 

5

Стоит женщина — 
ростом метр сорок —
и держит в руках
дощечку с надписью:
«Я урод. Помогите 
кто чем может». 

На дворе 
минус двенадцать. 

Боже, что за унижение?
Боже, что за святость?

Сколько страха в глазах! 
Сколько усталого смирения!.. 

Проспект. Вечер. 
Открытый крик, но он
не слышен
грешным душам. 

Слышен лишь отголосок. 

6

…отголосок предночья…

Рояль. Шопен. То ноты — это сон.
Все растворяется в его свеченье;
слова покорствуют, и день изнеможён
в своем неудивительном стеченье.
В словах есть грань — невидная межа.
Но слышен звук, от старости хрипящий.
Не оскорбится мертвая душа,
не отвернется в вечности скорбящий.

7

О, Данте! О, Петрарка!
Dante!
Petrarca!.. 

Я читаю вас и вспоминаю,
che amavo.

Le parole sono impotenti,
ma senti, forse,
tuttavia…

Mi affliggendo molto,
a volte mi ricordo di te.
Poi — della morte.
E poi — di nuovo di ciò
che amavo.

A livello sonoro, dopo tutto,
non sono mai riuscito
a convincerti di questo
con le parole.

Le parole sono impotenti,
ma senti,
forse,
tutto il mio amore
eterno e inesorabile
attraverso queste consonanze,
Sante consonanze!

8

Как сладко ушедшее.
Как горько ушедшее.
Как оно — ушедшее, уходящее —
преходяще.
Как оно вечно в настоящем,
и настояще в вечном!
О, ушедшее!
Благослови меня увидеть
твое испаряющееся
сияние снова.

9

«…», — отвечало мне
ушедшее:
многоточием,
молчанием или
словами высшей категории —
неизвестно. Но оно —
живое — не оставалось
в стороне.

Сияло. 

10

«…», — принял я
ушедшее.
И вмиг — в миге —
услышал его паузу,
живой — живущий.

Как кратка эта пауза!
Как продолжительна она,
великая!..

И внимал ей,
и сиял.

Был.

11

А в одиннадцать?
Спать. — Завтра рано вставать!

Полусон. 5 секунд пустоты

11.2

Пустота. Ничего нет.
Её неполость — иллюзия.

11.4

Я громадный человек —
я маленький человек.
Как тягостно
я падаю
и как, о как взлетаю!.. 

Я маленький человек —
сколь же я массивен!..
О как я срываюсь ниц!..
Как тягостно
я взлетаю!.. 

Парцелляция. Слово.
Тишина —
пустота, в ней ничего нет. 

11.6

Я вышел подышать воздухом,
его не хватает.
Я — сын заплутавшего поколения,
пожирающего пустынную сухость
вместо ветра,
свежего, студёного.

Мне ли говорить о пустоте?..
Я падаю в пропасть.

В моем пустом
взгляде ренегата
остаются лишь слова.

11.8

Философия ничтожна
пред пустотой.
Можно ли взять, и вмиг
«сердце поэта» —
говоря языком Грига —
перевести в мажор?.. 

Можно — Богу.

Впрочем, философствовать
неправильно. Пускай
это делает мой вирш,
а я поживу.

11.99

Пустота —
перенасыщение частицами.
А слова —
частицы перенасыщенности.
Слова возникают из пустоты.
И пустота — из слов. 

Но где Бог?..
Как мы умудрились Его
потерять, не выходя из тела?.. 

Спёрто.
Но доныне лёгкие вдыхают
порочный воздух
насущной пыли — и слава Богу. 

Сон. 2 секунды вечности 

Почти полночь

— 11.99 

Ecce homo! — и лампада
тухнет; остатки светлой теми
превращаются в тусклый
свет, отдающий запахом
отсыревшего дома и городом,
покинутым Богом. Я ныряю
в океан страстей и в морском
сопротивлении воды слышу:
Ecce homo! — и лампада
тухнет напором воды, донья
нетверды, впереди — смерть,
а за нею — что-то, похожее
на плавное прикосновение. 

— 12
 
Дыханье,
скрежет, Величие,
тлен,
полое дерево Босха — все это
миф.
Ecce homo! — нет, весь я
не умру. 
Зловещий смех Понтия.
А я кричу ему: все это — миф!
Ecce homo! — моё дело жить. 

Лёгкий сон. 4 с четвертью созвучия 

Новый день

12.1

Я иду по кафелю метро,
как по кафелю своей гордости.
Я горд.
Впереди мужчина —
он ведёт за руку своего сына,
тот не может нормально ходить.
Я спотыкаюсь.
Мужчина поднял взгляд.
Я увидел его. 

Полный радости,
полный страдания. Радости!
В этом отце — немного моего,
и в сыне его — немного моего,
ещё не рождённого. 

Но один ли я в это верю?

12.2

Я иду по кафелю метро,
как по кафелю своей гордости.
Я горд.
А кафель сияет, но топчется
шагами суетливых. 

Впереди мужчина —
он ведёт за руку своего сына,
тот не может нормально ходить.
Я спотыкаюсь.
Мужчина поднял взгляд.
Я увидел его, поскольку
не упал и не ударился
о кафель. 

Взгляд.
Полный радости,
полный страдания. Радости!
И — слеза? Нет, показалось.
Видимо, просто сияние глаз.

А кафель топчется. 

В этом отце — немного моего,
и в сыне его — немного моего,
ещё не рождённого.

Но один ли я в это верю? 

Метро. Двери открываются. 

12.3

Я иду по кафелю метро,
как по кафелю своей гордости. 

А кафель сияет. 

И один ли я в это верю? 

12.4

Прошло много лет.
Ремонт станции. Кафель меняют. 

12.4¼

Верю, поколение!.. 

1 (13)

Завтрашний день и станет
моим письмом. 

Но что станет письмом? 

А что постскриптумом?.. 

Письмо У. Х. Одену 

После просыпания 

Мне недоступна простота шекспирова,
но я хожу то подле, то окрест.
Возьму я оттого вместо эпиграфа:
«Умрем от страха, не взойдя на крест…». 

Господин Уистен… 

Век тревоги стих, господин Уистен,
и усилился вновь путем искоренения истин.
Все в природе циклично: и варвар –
и рай – и волнение – и затем тартар.
Но. Есть одно «но» – вопрос вольности.
В самой важной части её – отглагольности.
А вопросы бога – очень одиноки,
в частности, во времена века тревоги.
 
Век новый – отчасти дитя прошлого:
жестокого, странного и немного пошлого.
Но повторений не избежать – это,
видимо, бич всего нашего белого света.
Однако воля – то, что считалось основой, –
ныне идет не от Бога, но от некой новой
инстанции, под гнетом которой мойны
в прошлом веке (и не только) вели войны.
 
Век тревоги предполагал Небо. Ноне
оно плачет в горьком, безоблачном стоне.
Жестокость. От нее, если метафизически
говорить, идет воля, – весьма по-язычески –
не привнося ничего свя́того. В ней легкость
скрывает смерть, и не просто жестокость.
Век тревоги предполагал Небо. Ныне
он заставляет людей теряться в своей же стыни. 

Человек от тревоги начал терять рассудок.
Это дальнейший шаг – не замечать суток,
теряясь, теряясь во мраке, доводя до калений
разум. Сей век – век потерянных поколений.
Бог-отец! что творится? Потеряны в тревоге
мы, при живом мире и не менее живом Боге.
Как хочется верить, что посреди повального праха
мы взойдем на крест, и не умрем от страха. 

Отдавая дань уважения, я еще слишком молод,
но меня терзает не меньше томительный холод
вех. Времени, в котором я живу. И это – 
вестимо, черта всякого неплохого поэта.
Молодость сменится чем-то. Смертью опосле:
я кончусь раньше нового века. Но, стоя возле,
провожаю тревоги век, клинками поколот –
и горд, и тих, и стар, и, конечно, молод. 

Век тревоги стих. Я вышел на помосты,
посмотреть: дом – еще – и внове – храм – погосты.
Посмотреть, вдыхая синь ввечеру, вчуже
на души, все-таки еще развернутые кнаружи.
На меня наставлен сумрак века, как у
Пастернака (только «ночь» там) – то одно по факту.
Век обязан проснуться, минуя потерянность ночи.
Эх, проснуться б чрез время в радости, Авва Отче! 

Век тревоги стих, господин Уистен,
и усилился вновь путем искоренения истин.
Все в природе циклично. И печать седьмая
ждет своего часа, веку моему внимая.
Боже вечный и Царю всякого создания,
даждь ми, Господи, в нощи сей прейти страдания.
Затвори бо Бог всех в противление,
да всех помилует и подарит прощение. 

P. S. 

Господин Уистен,
so will envelop all the orphans with Love again. 

Я предвещаю смерть. Моё сознанье,

что, медленно извилины скрепя,

рождает понемногу завещанье,

точней — бесплотность самого себя.

Не допишу я это. Амальгаму

моих созвучий точкой не унять.

А если все же не оставлю драму,

то смысла завещанья не понять.

А драме — быть. Благословлю,

                                 как старый

моряк, точнее — мореход её я суть.

Не нужно завещаний. Кулуары

ночных проулков не перелистнуть. 

Я сижу — и открыто окно. Заполняется пухом

эта жаркая комната, в коей свеж лишь мой взгляд на вещи.

Скучный голос здесь не воспринимается ухом,

даже пух и зренье не сделают его весче.

Это лето стучит в виски — в это время виски

заменяешь вином умиления, затем — стихами.

До тебя, дивный голос любви, мне пути неблизки:

между нами — хмурь, невесомый пух — между нами.

Между нами — комнаты. И пока я теряюсь в той, где

каждый миг выделяет слёзы под давлением ветра,

будто ветер режет глаза, как стальные когти,

мои кости стенают под вечные смыслы «Федра». 

На 85-летие 

Блаженно распыленье беспространствий. 

Настало лето. В этом что-то есть:

то ль радость тёплых дней, то ль странствий

ночных — в пылу прохлады — лесть.

И это — время. То есть — безвременье. 

Не чувствовать пространств под теплотой

не прения — скорее, откровенья

чего-то неожиданного. Той

погоды, что имели мы, не станет.

Но жизнь — она течёт, не видя веч,

и, следовательно, не перестанет,

родная и единственная, течь. 

И в том одновременно христианский

и целиком нехристианский лейтмотив.

Но — по итогу — вечность снимет маски,

душе немало жизни уступив.

Блаженно распыленье беспространствий. 

Настало лето, в частности — тепло,

что в истовом беззвучии простраций

дарует бытие как ремесло. 

Н. А. 

Рок до крайнего вздоха порождал ураган.

Начиналась эпоха, зачинался орган.

У речного потока я неслышно почил

в эхе тихого вздоха, что меня приучил

рок не видеть — но чуять его шёпот благой,

как отшельник, кочуя из апреля в другой,

прославляя тощую жизнь сию, тож — юдоль,

не пройти кою всуе поперёк или вдоль. 

Так как рок — это сила, только если не знать,

что у Бога просила истощённая Мать.

Сложно Матерь просила, ну а Бог в свете звёзд

отвечал негасимо: «Жено, мати, я прост». 

Благословенно отзвучие
всякого хода
в этой простейшей сути
вещей, оцеплённой 
множеством рук,
думающих, что они
тянутся к Вечности,
хотя то — лишь слово,
вечность, его кенотаф.

И тянутся,
растягивая плечо.
А смерть-то — лишь
форма бытия. 

Вода сглаживает камень,

омывает его скрип,

умягчает его серость.

А под камнем — кости,

хрупкие кости,

под камнем преткновения —

хрупкие кости,

о которых вспоминаю я,

и иногда — настоящее,

когда страшится грядущего.

Стремление реки, воды 

спотыкается о камни,

а кости каются прошлому,

в небытии. 

Соль времён — камни сии.

Но только воды смогут

отдать своих мертвецов,

сточив камни и достав кости,

ставшие песком. 

Мне сложно подыскать слова, впрочем, не на ристалище

я — думающий вечно о радости да о горести. 

Признаться — куда реже о проести,

чем о капище. 

Я никогда не просыпаюсь в ночь. Небытийное

для меня — личинное, как и для всех. В сущности

я, слыша слова — в их созвучности

с жизнью, — пою единое. 

Я иду с тобой — от тебя только дух сиреневый. 

Это всё, что я чувствую в этой незримой лёгкости.

Остальное — детали, ненужные тонкости —

эхо времени. 

1

Продолжая искать смысл,

озарение стучит в дверь.

Нет — показалось.

Я спотыкаюсь о корень

иссохшего дерева;

он торчит из праха.

Тело ворчит из мрака,

и прах точит всякую душу.

Я спотыкаюсь,

узнавая в прахе что-то родное.

Прощай, непостижимое.

2

Прощанием своим

я прогневал самое нутро

своей души. 

Талант мой — не корень

и не причина рая, талант мой —

его кусок, все остальное — я

и мое лицемерие

с маской святости и верности

мозаичности, которая слишком

размывает рисунок.

С фальшивостью 

к своему отражению. 

3

Корень иссохшего дерева

давно прогнил. Я

вновь отрекаюсь от своей

рефлексии на свету.

Отрекаюсь, думая,

что непорочен в своих коротких днях,

где все ограниченно,

все неполно,

все притворно. 

Я реку — но отрекаюсь.

Ведь что хуже отречения

от сказанной Господу речи?! 

Я ступаю — но оступаюсь

и отступаюсь. 

И как печально вероломно

отрекаться, отступаться

от строгих линий. 

В них — спасение,

они — единственный путь. 

4

Господи! Да станет воля Твоя,

а не моя.

Господи! Да станет воистину воля Твоя,

а не моя.

Господи! Да станет вовеки воля Твоя,

а не моя — малодушная.

Спаси Бог!.. 

5

Кем я стал?!

К лукавому — мысль.

Верится, в Его глазах я

достиг какого-то замысла

в настоящем дне,

которого нет. 

6

Не рыдай мене, мати.

Все мы немощны,

дети.

Боже! Мы — не созданные

для чуда — уповаем на него.

Мы сложнее, вот и думаем,

что выше. 

Но где ты, мой Бог?

Мой исто высокий Бог?!

Неужто ты так и не воскреснешь,

неужто все это тщетно?!

Неужто я — Фома — окажусь прав? 

Я — человек — окажусь прав?! 

Неужто мы не возгоримся
светом невечерним?.. 

7

Возгоримся. 

Слава Богу, возгоримся. 

1

В окно посмотришь — и заест скука.

Весенние зимы — слякоть и мука.

Я пытаюсь работать. Во дворе сука

на кого-то лает или, может, кобель

раскрывает пасть. Я сижу на диване.

Quanto sono stufo di questo cane!..

...Я учу итальянский. Все с водою канет

в лето: а пока — кутерьма, апрель.

Телевизор включаю и жду гротеска.

Не встречаю, однако, эмоций всплеска.

Я хочу погулять, но погода резко

заставляет покоев не покидать;

не хотел бы себе я такой кончины:

снеговиком посреди пучины

стольной с ярмом снеговой личины

колом с рыжей морковью стоять.

Открываю книгу и вижу фигу.

Философия боле не держит интригу.

Может, все же поддаться льдяному игу?

Нет! Пожалуй, я слишком устал

от ваньковаляйства. Мои верши

не считаются. Я бы сказал, что векши

зиждут больше меня. Как по перше

по стволам те скачут. А я — вассал

сего мира. Иначе и быть не может.

Ибо вечно меня меланхолия гложет.

И дела — при их-то отсутствии — тоже.

Так бывает, поколе весною — снег.

Не хочу потеряться в весенней метели.

Мне сказать что-то важное, может, хотели.

Я в постели. Окна, смотрю, запотели.

О куда же ты катишься, ярый век?!.. 

2

Надо быть попроще. Стало быть, ироний
нам хватило вдоволь. На повестке хроник
побеждали простые. И в своем уроне
ироничность явно сильнее драк.
Стоицизма закончилась эра. Стёба
началась эпоха. И мир прозёван.
Да никто и не видит его особо
за пределами комнат, идей, бумаг.

Наше время — ничто с позиции Бога.
Я сижу на диване. И — как небога —
уповаю на что-то. Родись, эклога!
Нет! Рождается дистих тоски эпиграмм.
Слышу лай кобелиный, возможно — сучий.
Этот мир оживит, знамо, только случай.
Но история нам говорит: везучий
человек сей Земли, пусть немного хам. 

Почему в апреле выпадают снеги?
Чтобы Господа помнили мы, человеки,
для которых Бог — в утомительной неге —
это то, где нам нужно вертеться и жить. 
Может, выйти на улицу? Авось, замечу
я Его постоянную с грешными встречу:
не как издавна — сретенье, но поистине сечу
с чем-то юрким, не знающим, что прожить. 

М-да... В окно посмотришь — и заест скука.

Весенние зимы — слякоть и мука.

Я пытаюсь работать до первого стука.

Это — что-то затеял родимый сосед.

Открываю внове, уже новую книгу.

Я пытаюсь поддаться отрадному мигу.

Может, все же поддаться льдяному игу?

Полагаю, я слишком незрел. Нет. 

3

Господи, помози ми,

аще не оцвету в долготу дний,

яко былие,

яко трава,

зане ничтоже во мне вкупе,

токмо слово;

во словесех славлю тя,

обаче во словесех

поучахуся во беззакониих наших. 

Мнози глаголют: «Слово Егоже ничтоже». 

Господеви рекут: «ничтоже». 

Предзрех тя,

обаче ничтоже глаголаша око мое,

ибо велик Господь,

обаче очи умориша мя до зела.

Очи мои — буря водная и глубина. 

Господи! Помози такожде чуждим.

Ны! 

Ущедри ны познати на земли путь Твой.

Зане враждущии, во словесех нищи,

реша:

«Аз есмь свет,

обаче Господь есмь ничтоже.

Зане очи мои всезнающии».

Слезю, Господеви славу воссылаю.

Царство мое, иначе Аз сам — терние.

Царство чуждих прозирает точию прах 
и вино умиления. 

Помози ны, Господи!

Аще не оцветем в долготу дний,

яко былие,

яко трава дний неба... 

Аще не воскреснем…