Тэг: философская лирика

Выздоровление. Снег в городе идёт.
– Ален Боске 

Зима не скоро, но уже летает снег.

А мы его красот не замечаем,

не думая о том, как короток наш век,

но думая о долгожданном чае

иль пряном кофе маленьких кофейнь –

средь вихоря заветной остановке;

как в лучшее пространство для зимовки

идем вовнутрь мы глотать глинтвейн,

как в сердце зимнее, еще на теплоту

способное, как сердце человека,

могущее извергнуть простоту

меж горестей сего косого века.

Еще не скоро грянет Рождество,

но грянул снег, как предзнаменованье,

чистейшее из всяких естество,

возможно, не спасенья, но спасанья.

Спасанья от дождей, от хмурых дней,

и от самих себя первостепенно,

как Божьего, как прежде, феномена,

что с каждой осенью становится трудней.

Зима не скоро. Ветки голых древ

стереотипно заставляют думать хладно

о том, что наги мы опять. И, вновь согрев,

нам скажет по-отцовски Бог: «И ладно».

Сквозняк смущенно хрюкает, как як,

мой взгляд, как пол, нацелен в потолок.

Вошедший в мою жизнь, не знаю как,

все это – смысл, застигнувший врасплох

меня. Все это – жизнь проснувшаяся. Я к

тем смыслам не готов. Ведь те, как Бог,

просты и исты. Словно саркофаг,

куда едва ль затащишь пыль с дорог,

куда едва ль затащится сквозняк,

как самый откровенный некролог;

минует жизнь, сама не зная как,

и время. И останется лишь Бог.

Ноябрь – значит, будни, будни, будни. 

Как свет подчас сочится выходной. 

Квартиру я покинул пополудни, 

о жизни вспомнив у двери входной. 

И – взявшийся невесть отколь – льдяной 

мне ветер дует в уши, и не четок –

не голос королька – поток недель. 

Но вечера – как древесина четок –

приятны. И нагретая постель

склоняет в сон практическую цель.

И нет чудесней отмененных планов,
ведь все уходит – даже ритм – в пассив.

Проснулась осень, словно стая вранов,
хандру и утомленье воскресив,
как зренье пращуров – давно забытый миф. 

Сегодня переулки уже не туманит дождевая вуаль,

как в минувшие дни, когда погода опускалась до минус

двух или трех. Звук метронома оттачивает рояль,

тогда как его движение приказывает возвеличить синус.

А в музыке – жизнь. А в музыке – живой Бог,

мнящий бемолем. Речь. Почто? Боле ничего не надо.

Сегодня переулки сухи – прохожие промеж дорог

постоянно ищут легато, как Бетховеновская соната.

Утихнет заливной рояль, и заварится пряный чай.

Метроном, стучащий как дятел,
                                    пробудит дневную точность,

которая, будучи приемной матерью человека, чай,

и возвращает в сей мир недопонятость и порочность. 

Стоял на роге я. Вокруг – лазурь. В Нептуне
сегодня тишь шептала о своем – как должно – втуне,
не ведая о том, когда придет к ней тот,
кто оную, безмолвную, поймет.
Я вижу челн – он проплывает мимо.
И солью волн заплакал понт ранимо.
О! Остракизм в Святую Простоту нас уведет,
поверь же, тишь, одни мы – с нами наш полет.
Холст пол: пространства нет вокруг земного рога.
Вечерня. Полумрак. «Рисуй», – велел мне голос Бога.

Я видел в жизни столько фарисейства, 

что скверно мне, и, значит, Бог во мне

еще живет, наверно, в роли средства,

ведущего вовнутрь из вовне,

и снова в мир, цикличность подтверждая

всего и вся, и в частности – людей.

Словами вживе души повреждая,

я стих свой закопал в пучины дней.

Ведь видел я. И глаз являл мне сухость

не только роговицы, но всего,

что фарисейством порождало глухость.

Я в тесноте лег с ней заподлицо.

Горизонт у каждого свой и неиссякаем,

ведь тот, не имея углов, плоскостей, окраин,

может и пнуть, как камень, и умертвить, как Каин,

и изнурить, и ввергнуть, и воскресить. 

Посему и обилие красок, и деталей обилье, 

и всесилье пред мигом, и смешное бессилье

перед теми, кого, зрея вновь горизонт, мы любили,

кто тушил горизонты наши, забывая спросить

разрешенье или просто спросить о здоровье.

Мне бы, Боже, прилечь на земное мое изголовье

и, уставив свой взгляд на даль, в горизонте узреть

не просто целую жизнь, но границу земли и неба,

зане остановка на ней – важнейшая треба,

ибо мы продолжаем незримо и тихо стареть.

I.

Сказано что-то коль

глухо и не всерьез,

вслед последует боль,

боль, и за нею – ось,

ось опустелых тел

недосказавших враз

то, что их дух хотел

в сонме потухших глаз,

в сонме, где только шум

неуслышанных букв.

Там, где за шумом струн

вьется, словно хоругвь,

в полой, злой немоте

пестрядь глухих слов,

к слову сказать, – и тех,

сотканных из узлов,

сложных или простых,

тонкоголосых иль

вмиг дающих под дых,

выводящих всю гниль.

II.

Каждый понять горазд

сказанное зазря.

Каждый, признать, горласт

только взойдет заря,

только взойдет на крест

очередной пророк,

слово его – не персть –

очередной урок,

повод очередной

тихо сказать вслух:

о, родная, родной,

сколь же я был глух,

сколь же я был нем,

говоря с пустотой,

сколь же я был тем,

кто, говоря с той,

истовость видел в ней.

Ибо словесный шаг

мне давался трудней,

погружаясь во мрак.

III.

Не каждый поймет слог,

сказанный после того,

как преступил порог,

знать, себя самого.

Право, не стоит мреть,

лучше взойти луной.

Ведь прожита треть

жизни моей дрянной,

может быть, четверть лишь.

Лишь бы успеть сказать,

то, что разрушит тишь,

то, что согреет мать,

то, что спасет дух,

шире сказав – мир

от разлук и разрух,

преодолев ширь.

Ибо сказать успеть –

самое важное вбыль.

Проговорив, прозреть

и – превратиться в пыль.

1

Воздух становится влажнее – это приход осени.

Лето унесет как зелень, так и элементы просини,

в первую очередь, – во взорах. Дальние посевы озими

говорят лишь о том, что скоро кончится август.

Осень веет столицей, сонетами Кавальканти,

вечерами после университета с хорошим кьянти.

Природа задает нечеткость сардием мантий,

характером будучи как доктор Фауст.

И наши сердца, насыщенные вермильоном,

смиряются с мурым тоном и миллионом

дел, кашлем, слякотью, пастилками с ментолом.

Хотя осень разная, ибо здесь – вопрос отношения.

Мне, как поэту, осень поет откровенности

не посредством метафор, но отсутствием лености

в своей сущности. А вопрос осенней инертности –

вопрос, скорее, детской наивности, чем истощения.

2

Прочь влиянье погоды на органы чувств, голову!

Ельник подобен злату и месяц подобен олову.

Столичное метро по будням подобно жернову,

потому что в нем теперь ездит студент и школьник,

что-то, дай бог, читающие иль думающие о свиданье.

Осеннее метро, как пекло, отчего купанье

в поту – традиция. Во всяком случае молчанье

людей в метро очень хорошо влияет на дольник.

Матовость осени контрастирует с блеском бронзовки,

в октябре выискивающей себе места для зимовки,

как последний отголосок лета и тепловой ковки

моей головы. Мне нравится лето, но лишь о́тчасти.

Осень в этом смысле приятнее, куда более.

Посреди опавших листьев Время становится полее,

возникает в сердце не жалость, но сердоболие,

кое отдает стихотворению моему почести.

3

Вороны набирают высоту принятия решения.

Осень открывает простоту принятия лишения

всякого что ни на есть изящного приобретения,

показывая пример листьев – о, славная есень,

которая может стать для меня последней, буде

я перестану писать. Но этого никогда не будет,

даже при легкой душевной осенней простуде,

или даже если вскроется аллергия на плесень.

Я, одевши не просто пальто, но под ним – тройку,

падаю, не замечая почвы, в листовую койку,

слушая издалече неистово кричащую сойку

то ли от плохой птичьей жизни, то ли – от упоения.

Утрие, день, и за ним – закат цвета яхонта.

Благо, и жизнь течет, и наша земля пахотна.

Ночь все так же загадочна и не менее бархатна.

Осень, право, не время совсем для успения.

Tempora labuntur, tacit isque senescimus annis,

et fugiunt freno non remorante dies.

– Овидий

Движение пелены равносильно лейтмотиву пути.

Я, лежа на жестком, еще не ветхом настиле,

не вижу конечности, мысля как жизнь пройти,

ибо перед лицом вечности время теряет в силе.

В детстве я не замечал плавные шаги облаков,

но замечал красоту винных, цветущих маков.

Сидя в лодке, я слушал течение своих годов

и не боролся с Господом, как Иаков.

Тонический стих восходит еще к псалмам.

А мой – восходит к жизни, то есть – к истоку.

Жизнь не подвержена времени и людским шагам –

солнце, уходя на запад, смотрит в глаза востоку.

И чем крепче разум, тем меньшим кажется век.

Тем меньше душа не видит блажное время,

кое, перед лицом вечности, замедляет бег,

тихим, недвижным облачным шагом зрение грея.